В первый раз я проснусь еще затемно, в полутьме, как в утробе родной, понимая, что необязательно подниматься – у нас выходной, и наполнюсь такою истомою, что вернусь к легкокрылому сну и досматривать стану историю, что и выспавшись не объясню. И сквозь ткань его легкую, зыбкую, как ребенок, что долго хворал, буду слышать с бессильной улыбкою нарастающий птичий хорал, и «Маяк», и блаженную всякую ерунду сквозь туман полусна, и что надо бы выйти с собакою, но пока еще спит и она.
А потом я проснусь ближе к полудню – воскресение, как запретишь? – и услышу блаженную, полную, совершенную летнюю тишь, только шелест и плеск, а не речь еще, день в расцвете, но час не пришел; колыхание липы лепечущей да на клумбе жужжание пчел, и под музыку эту знакомую в дивном мире, что лишь начался, я наполнюсь такою плеромою, что засну на четыре часа.
И проснусь я, когда уже медленный, как письмо полудетской рукой, звонко-медный, медвяный и мертвенный по траве расползется покой, – посмотрю в освеженные стекла я, приподнявшись с подушки едва, и увижу, как мягкая, блеклая утекает по ним синева: все я слышал уступки и спотыки – кто топтался за окнами днем? – дождь прошел и забылся, и все-таки в нем таился проступок, надлом; он сменяется паузой серою, и печаль, как тоска по родству, мне такою отмерится мерою, что запл'a чу и снова засну.
И просплю я до позднего вечера, будто день мой еще непочат, и пойму, что вставать уже нечего: пахнет горечью, птицы молчат, ночь безлунная, ночь безголовая приближается к дому ползком, лишь на западе гаснет лиловая полоса над коротким леском. Вон и дети домой собираются, и соседка свернула гамак, и что окна уже загораются в почерневших окрестных домах, вон семья на веранде отужинала, вон подростки сидят у костра – день погас, и провел я не хуже его, чем любой, кто поднялся с утра. Вот он гаснет, мерцая встревоженно, замирая в слезах, в шепотках: все вместилось в него, что положено, хоть во сне – но и лучше, что так. И трава отблистала и выгорела, и живительный дождь прошумел, и собака сама себя выгуляла, и не хуже, чем я бы сумел.
Героическая песнь
И Леонид под Фермопилами,Конечно, умер и за них.Георгий Иванов
Бранко Дранич обнял брата,к сердцу братскому прижал,Улыбнулся виновато и воткнул в него кинжал.Янко Вуйчич пил когда-то с этим братом братский рогИ отмстил ему за брата на распутье трех дорог.Старый Дранич был мужчинаи в деревне Прыть-да-КрутьОтомстил ему за сына, прострелив седую грудь.Эпос длинный, бестолковый, что ни рыцарь, то валет:Скорбный рот, усы подковой, пика сбоку, ваших нет.Нижне-южная Европа, полусредние века,Кожей беглого холопа кроют конские бока.Горы в трещинах и складках, чтобы было где залечь.Камнеломная, без гласных,вся из твердых знаков речь.Мир ночной, анизотропный – там чернее, там серей.Конь бредет четырехстопный, героический хорей.Куст черновника чернеет на ощеренной земле,Мертвый всадник коченеет над расщелиной в седле.Милосердья кот наплакал:снисхожденье – тот же страх.Лживых жен сажают на кол, верных жарят на кострах.В корке карста черно-красный полуостров-удалец —То Вулканский, то Полканский,то Бакланский наконец.Крут Данила был Великий, удавивший десять жен:Сброшен с крыши был на пики, а потом еще сожжен.Крут и Горан, сын Данилы, но загнал страну в тупик,Так что выброшен на вилы – пожалели даже пик.Князь Всевлад увековечен – был разрублен на куски:Прежде выбросили печень, следом яйца и кишки.Как пройдешься ненароком мимо княжьего дворца —Вечно гадости из окон там вышвыривают-ца.Как тут бились, как рубились, как зубились, как дрались!До песчинок додробились, до лоскутьев дорвались,Прыть-да-Круть – и тот распалсяна анклавы Круть да Прыть,Чье зернистое пространство только флагом и покрыть.Мусульмане, христиане, добровольцы и вождиВсё сломали, расстреляли, надкусили и пожгли.Местность, проклятая чертом (Бог забыл ее давно),Нынче сделалась курортом: пьет десертное вино,Завлекает водным спортом, обладает мелким портом,Населением потертым и десятком казино.Для того ли пыл азартный чужеземцев потрясал,Для того ли партизаны истребляли партизан,Для того ли надо вытечь рекам крови в эту соль,Стойко Бранич, Гойко Митич, Яйко Чосич, для того ль?Каково теперь смотреть им на простор родных морей,Слушать, как пеоном третьим спотыкается хорей?Вот и спросишь – для того ли умирало большинство,Чтоб кружилось столько моли? И ответишь: для того.А чего бы вы хотели? Я б за это умирал,Если б кто-то эти цели самолично выбирал.Безвоздушью, безобразью, вере в вотчину и честьЛучше стать лечебной грязью, какова она и есть —Черной сущностью звериной, не делящейся на двеЧто в резне своей старинной,что в теперешней жратве.Ты же, вскормленный равниной, клейковиной, скукотой,И по пьянке не звериный, и с похмелья не святой,Так и сгинешь на дороге из элиты в мегалит,Да и грязь твоя в итоге никого не исцелит.
«Августа вторая половина, вторая половина дня…»
Августа вторая половина, вторая половина дня,Залитая солнцем луговина,комарино-стрекозья толкотня.Медленно скользящая лодка, мелкая теплая вода.Если что-то значит слово «кротко», то это да, ему сюда.Будто все затем и рождалось,чтоб долго и тихо увядать,А я, смешавши зависть и жалость,явился все это увидать.Жизнь моя, позднее лето, тающий запас, тихий час!И если я так люблю все это,чувствуя ваш прицельный глаз,Чуя вонь вашего расцветаи видя весь ваш иконостас, —То как бы я любил все это, если бы не было бы вас!И я бы умолк на этом месте, будь мне, к примеру,двадцать шесть, —Вокруг и тогда хватало жести, но это быладругая жесть.А если б вошел я, против правил, в ту же рекудесять лет спустя —Тогда бы, наверное, прибавил,слезою невольною блестя,Что этот миг теплого покоя —всего запятая перед «но»,А дальше начинается такое, которое любить мудрено:Дробный бег поезда за лесом,осеннее «налетай, братва»,Идиллия сперва сдана бесам,потом укрыта снегом и мертва.Ветер по пустому перронусвищет все громче, все лютей.Поистине, как любить природу, если бы не было людей?Я всю эту книжку-раскраску из охры, свинца и синевыНахваливал только по контрасту:угрюмо, но все-таки не вы.Я вряд ли бы так любил все это,не помни я, какие вы есть.И это реверанс от поэта,которому стало тридцать шесть.А нынче, когда вы так горазды везде распространяться,как газ, —Я думаю: все-таки без вас бы.Лучше бы все-таки без вас.А то, вспоминая вашу лажу, я даже на этом берегу,Даже и дачному пейзажу по-прежнему верить не могу.Идиллию видишь? Разуверься.Все маска, искусное вранье.Мне видится теперь изуверство в юродивой кротости ее.Все маска, цветущая ловушка, и даже серебряная нитьЛетит над кустами, потому что иначе тебя не приманить.И все эти отмели и плесы на сонной августовской рекеПохожи на пьяные слезы убийцы в ночном кабаке.Не жалко никого. Потому что, где раньше былаблагая весть —Мне видится ловушка, ловушка. Так я говорюв сорок шесть.Через десять лет, вероятно, —граница не так уж далека —Все уже мне будет понятно! Подумаешь, река – и река.Я в ней постепенно растаю. В эту рыжину и свинецЯ уже полвека врастаю – должен же врасти наконец.С годами, к несчастью или к счастью,смирение, охра, рыжина —Я стану, как и все, твоей частью.А часть дара речи лишена.
«Хорошо бродить по дворам Москвы, где тебя не ждут…»
Хорошо бродить по дворам Москвы, где тебя не ждут,Где сгребают кучи сухой листвы, но еще не жгут.Не держа обид, не прося тепла – обожди, отсрочь…Золотая осень уже прошла, холодает в ночь.Миновать задумчиво пару школ или хоть одну.Хорошо бы кто-то играл в футбол или хоть в войну.Золотистый день, золотистый свет,пополудни шесть —Ничего бы, кажется, лучше нет. А впрочем, есть.Хорошо в такой золотой Москве, в золотой листве,Потерять работу, а лучше две или сразу все.Это грустно в дождь, это страшно в снег,а в такой-то часХорошо уйти и оставить всех выживать без вас.И пускай галдят, набирая прыть, обсуждая месть…Ничего свободней не может быть. А впрочем, есть.Уж чего бы лучше в такой Москве, после стольких нег,Потерять тебя, потерять совсем, потерять навек,Чтобы общий рай не тащить с собой, не вести хотя бНа раздрай, на панику, на убой, вообще в октябрь.Растерять тебя, как листву и цвет, отрясти, отцвесть —Ничего честнее и слаще нет. А впрочем, есть.До чего бы сладко пройти маршрут —без слез, без фраз, —Никому не сказав, что проходишь тут в последний раз,Что назавтра вылет, прости-прощай, чемодан-вокзал,Доживай как хочешь, родимый край, я все сказал.Упивайся гнилью, тони в снегу. Отдам врагу.Большей радости выдумать не могу. А, нет, могу.Хорошо б, раздав и любовь, и город, и стыд, и труд,Умереть за час до того, как холод сползет на пруд,До того, как в страхе затмится разум, утрется честь,Чтоб на пике счастья лишиться разом всего, что есть,И оставить прочим дожди и гнилость, распад и гнусь…Но боюсь представить такую милость.Просить боюсь.
1914. Оратория
1. Сербская пляска, или Баллада о большой рвоте
Сербская пляска,или Баллада о большой рвотеОтважной Сербии сыныПланируют теракт.Они бедны, они больны,Им нечего терять.Сегодня будет главный шансДля их рисковых банд:Приедет Франц, приедет Франц,Приедет Фердинанд!Сегодня пулею однойИль парою гранатСвободу Сербии роднойКупить они хотят!Наганы есть, и роздан яд,И двадцать пять гранат.Был чудный день. Стоял июнь.Жара, покой и лень.Символика куда ни плюнь —Святого Витта день.Со дня того, с минуты той —Наяривай, тапер! —Весь мир плясал, как Витт святой,И пляшет до сих пор.С морганатической женойНа маленький перронВыходит Франц – еще живой,Уже приговорен.По узким улицам кортежПлетется прямо в рай.Семь раз отмерь, один отрежь,Прицелься и швыряй!Вот он направо повернул,Заканчивая путь…Один гранату не швырнул,Другой не смог швырнуть!Студент орет на кутеже,Но в битве – дилетант!Еще минута – и ужеСпасется Фердинанд!Но Чабринович удалой —Пенсне и борода! —Воскликнул грозное «Долой»И кинул. Не туда.
(Общий танец, ликование, повторение куплета.)
Он в Фердинанда не попал,Попал совсем не в то,И взрыв буквально разметалСоседнее авто.Тогда он храбро принял яд,Пилюлю проглотив,Как сговорился час назадОтважный коллектив.А рядом там текла река,Холодная вода,И чтоб уже наверняка —Он бросился туда.Меж тем река была мелка —Никак не умереть! —И поглотила смельчакаЕдва-едва на треть.И яд был тоже так себеИ действовал едва —Как все в студенческой борьбеЗа сербские права.Он был припрятан под полой,Но бил не наповал,И Чабринович удалойОтчаянно блевал.Его рвало тупой борьбой,Напрасною божбой,Европой, шедшей на убой,Кончающей с собой,Он извергал напрасный пыл,Подпольный комитетИ все, чем он напичкан былЗа двадцать юных лет.Потом он загнан был, как зверь,И помещен в тюрьму,И возвращаться мы теперьНе думаем к нему.Несостоявшихся убийцОпять собрал кабак,И все гадали, как тут быть,И все не знали, как.Один заметил: «Примем яд,Иначе нас возьмут —Ведь мы буквально час назадРешили это тут!»Другой заметил: «Ерунда!Я знаю вариант —Мы все пойдем туда, кудаПоехал Фердинанд».Не набиралось большинство,Скандаля и грубя.Один кричал: добьем его!Другой: убьем себя!И самый маленький из всех,Упорный либерал,Гаврило Принцип, как на грех,Там больше всех орал.Герой, с отвагою в груди,Хотел на пьедестал…Ему сказали:– Уходи.Гаврило, ты достал.Вот кофе, парень, вот еда —Попей давай, поешь…И он пошел туда, кудаОтправился кортеж.Он там в отчаянье бродил,Пугал собой народИ жадно, словно крокодил,Впивался в бутерброд.Меж тем эрцгерцог и жена,Супруги без колец,Решили, что отраженаОпасность наконец.– Поедем в госпиталь, ма шер! —Воскликнул Фердинанд,И с ними сел в машину мэр,Спокойствия гарант.На Аппель двинулся кортеж,А надо бы домой:Ведь через миг пробьется брешьВ истории самой!Гаврила Принцип их узрел,Свершился приговор —И он прозрел, и он дозрелИ выстрелил в упор.Эпоху тряски на сто летИ больше, как ни жаль,Открыл бельгийский пистолет«Фабрик националь».Кабак отчаянно гулял,Но кончился запал:Пронесся слух, что он стрелялИ, кажется, попал!Теперь бежать – напрасный труд.Решился весь отряд:Поскольку всех сейчас возьмут,Давайте выпьем яд!Но яд, история гласит,Какой-то был не тот,Не получился цианид,И вот их дружно рвет.Когда с оружьем наголоВбежал отряд рубак,О Боже, как их всех рвало!Смутился весь кабак.Лицо у кельнера белоИ дыбом волоса.Двадцатым веком их рвало,Он так и начался!Двадцатый век, удар под дыхЖелезным кулаком, —С кровавой рвоты пятерыхВ Сараеве глухом!Зловонный век концлагерей,Тщеты и нищеты,Краснознаменных блатарей,Дошедших до черты,Век палачей, и стукачей,И газовых атак,Бесплодных пафосных речей,Сторожевых собак,Террора, паек, вшей, и гнид,И озверевших масс —Всем этим их еще тошнит,А рвет сегодня нас!Довольно! Музыка гремит!Пора пуститься в пляс!
2. Колыбельная
Спите, глазки закрывая,Ночь душна, ночь темна.Завтра будет мировая,Мировая война.Вот вам ваши безрассудства,Медам и месье:Завтра все еще проснутся,Послезавтра – не все.Спи, о житель Австро-Венгрии,Не тревожься, старина.Рано знать тебе, наверное,Что развалится она.Спи спокойно и здорово,Ибо Родину твоюРазорвет, как рядовогоВ послезавтрашнем бою:Разлетится сверхдержаваНа края и города —Руки слева, ноги справа,И не склеишь никогда.И Европа довоенная —Сроки черные близки —Вся, как ваша Австро-Венгрия,Распадется на куски.Все наследство, все богатствоБудет попрано скотом,Так и будет распадатьсяСотню лет еще потом:Тонкой сложностью подавитсяИ захочет простоты…Так с тех пор и распадается.Распадешься так и ты.Все развалится на атомы,Ибо трут уже искрит:С офицерами, солдатамиИ пирожными бисквит.Спи, мой немчик, спи, мой бюргерчик,Спи, покуда не в строю!Ты заплатишь в близком будущемРепарацию свою.И за Ницше, и за Бисмарка,И за бабу, и за плеть…Сорок лет, как тлеет искорка, —Шесть часов осталось тлеть.Ох, расплатится Германия —Так, что сдвинется с ума!Ох, расплатится карман ее,А потом она сама!За воинственный, раззявленный,Строевой и уставнойДух гороховый, казарменный,Философский и пивной.Спи, как спит земля притихшая,Спи, слезливый крокодил,Спи, пока еще антихристаТвой народ не породил, —Ты увидишь кружку пенную,Дом родной, железный строй,Спи себе, покуда первуюНе затмил кошмар второй.Все падет, как звезды августаИз мерцающих пустынь.Спи же, мой уютный Августин,Мой кровавый Августин.Спи, дитя прекрасной ФранцииС первым пухом на губе!Спи, пока в железном панциреВраг не катится к тебе.На исходе срока годностиВаш Почетный легион,Ваши воинские доблестиИстощил Наполеон,И куда уж вам бросаться тамВо вселенский ералаш?Вы годились в девятнадцатом,А двадцатый век не ваш.Вряд ли я тебе поведаюПро последнюю бедуЗа последнею победоюВ восемнадцатом году.Спите, русские касатики,В нескончаемой степи.Спи, Россия! Что сказать тебе?Не проснись, Россия, спи!Что потом с тобою сбудется?Не дано вернуться вспять.Как война тебя добудится,Так потом тебе не спать.Белых негров Абиссиния!Всех измучил вечный бой,Но всего необъяснимееТо, что сделалось с тобой.Где твои герои верные?Всех покрыли ложь и зло.Знаешь, даже Австро-ВенгрииКак-то больше повезло.Ну, а где у нас несчастнейший?Предъявите поскорей!Спи, еврей! Не пробил час ещеГлавной битвы. Спи, еврей!Племя скудное, бесправное —В этой гибельной цепиТы звено еще не главное.Час не пробил, так что спи.Не твое гремит побоище.Пусть растет всемирный стыд —Твой еврейский Бог с тобой еще,Только он, похоже, спит.Спи, Господь! Застыли лопасти,Не работают винты,Но сдержать свой мир у пропастиНе сумеешь даже ты.Силы дикие, подземныеРвутся к небу, застят свет.Задержать грехопадениеТы не можешь.Или нет?Неужели все мне кажетсяИ земля еще тверда?Нет.Под собственною тяжестьюМир срывается туда,Где уже вода купельнаяНикого не окропит,Никакая колыбельнаяНикого не усыпит.Спите, старые империи,Топки завтрашней дрова!Завтра сгинут все критерии,Все законы, все права.Кто из вас поверит возгласуЗапоздалого стыда?Горе призывному возрасту,Остальным – вообще беда.Проплывут часы последние,Безмятежные, бесследные.Проплывет последний час.Спите.Я не сплю за вас.
3. Финальный зонг
Ну вот оно все и кончилось, царившее в мире зло.Ну вот оно все и скорчилось, накрылось и уползло.Отныне не будет ближнего боя, и злобы, и суеты —А только небо сплошь голубое, и бабочки, и цветы!Нам больше не будут сниться фосгенные облака.Француз обнимет австрийца, австриец – сибиряка,Бельгиец обнимет немца, с Парижем споет Потсдам,Голодный скажет: «Наемся!»,богатый скажет: «Раздам!»,Для пуль отныне – только тир, уже никто не дезертир,ликуют солнце, воздух и вода,Поскольку мир-мир-мир, отныне мир-мир-мир,и больше сроду,сроду никогда!Закончились все прощания, разлука упразднена.Виновна во всем Германия, и платит пускай она.Но мы простим Германию, Боже, и наш порыв объясним,Поскольку немцы ведь люди тоже,пусть платят,а мы простим!Нет-нет, никакой обиды, а только светлая даль!Остались лишь инвалиды, которых, конечно, жаль,И пусть бы они не очень обрубками тут трясли,Напоминая прочим, что боги не всех спасли!Бегите все на братский пир, заполним хохотом эфир! Пусть минет двадцать лет и даже сто —Навеки мир-мир-мир, всеобщий мир-мир-мир,и больше сроду,сроду ни за что!Пусть Англия в вальсе кружится, Италия пиццу ест!Ведь после такого ужаса на войнах поставлен крест.Не может быть повторения безумных всемирных драк,Хоть русские тем не менее бунтуют, но это – так…Да здравствует Лига наций,большой мировой конвент!Как говорил Гораций, лови, так сказать, момент!Пускай зарастут окопы, пускай затянутся рвы,На старых костях Европы – волна молодой травы!Пора домой, в уют квартир,где спальня, ванна и сортир,а если повезет, и телефон!Навеки мир-мир-мир,желанный мир-мир-мир,и дальше только,только,только он!А дальше только Сталинград,а дальше только Ленинград,Судеты,Варшава,Триест,Катынь, Хатынь, Тулон, Берлин,Одесса, Ржев, Орел и Клин,Освенцим,Майданеки Брест!Ни Бога, ни черта, ни жалость, ни милость,ни веры,ни сил,ни добра,А дальше такое, что вам и не снилось;спасибо,прощайте,ура.
Стансы
Хочется побыть немного с массой.Масса, я хочу догнать тебя!Слышать не «Смывайся, толстомясый!» —А «Иди сюда, Гаргантюа!».Как творцу «Спекторского» когда-то,Хочется совместного труда.Уезжать не хочется, ребята —Не в Париж и вовсе никуда.И покуда телек год за годомНагнетает пафосную жесть —Как охота быть с моим народомТам, где мой народ, к несчастью, есть!Хочется уйти из отщепенцев,Чей удел – пиндосников лизать.Хочется писать про ополченцев,Страстных и зубастых, так сказать, —Как из Новороссии Прилепин:Смех его немного нарочит,Да и стиль не столь великолепен,Но восторг не спрячешь, он торчит!Не сложить торжественную оду,Не пролезть в услужливую лесть.Вот беда – не нужен я народуТам, где мой народ, к несчастью, есть.Толку ли от несоленой соли?Пресную вышвыривают вон.Я ему в другой потребен роли —Быть не там, где есть, к несчастью, он.Все мои стремленья – вечно мимо.Не затем Полкан, чтоб кур гонял.Нужен я всегда на марше мира —Для других сгодится Кургинян.И пока в овраг уводит трасса,А в болоте копится метан, —Я обязан быть не там, где масса,Ибо кто-то должен быть не там.Жизнь пройдет. История осудитТо, где мой народ, к несчастью, есть.Там, где он тогда, к несчастью, будет, —Надо защищать его же честь.Вот осядет туча нанопыли —И слезу уронит крокодил,И заявит, что не все же былиТам, где мой народ, к несчастью, был!Ведь не весь он шествовал покорно,На укропов призывая месть!А пока я должен быть по горлоВ том, в чем я теперь, к несчастью, есть.Так что лишь одно меня тревожитВ нынешней махновщине густой:Этот век, который нами прожит,Перепишет будущий Толстой.Времена пойдут совсем другие,Правда будней выгорит дотла,И тогда в припадке ностальгииСкажет внук: какая жизнь была!Крым, Донецк, романтика с походом,Вольница, пассионарный пыл!И захочет быть с моим народом.Там, где мой народ, к несчастью, был.