А взглянуть ретроспективно – стыдно, блин, за свой же страх. Часто тошно, чаще противно, порою ах, но не ах-ах-ах. Что придумает такого даже лучший из врагов? Тебе, бодливая корова, вновь недодали рогов. Да, есть игнатии лойолы, но у них особый дар, – а у садистов новой школы в основном один пиар. И чего мы так боялись? Даже в наши времена все эти менши юбер аллес не умеют ни хрена. Любой поэт – буян, сквалыжник, извращенный автократ, – в родном углу тиранит ближних, изобретательней стократ. Что до ссылок или тюрем (это вечный их прием), – то мы и в тюрьмах балагурим, и в «Столыпиных» поем. Конечно, есть такие вещи – дыбы, вытяжки, кресты, – они для зрителя зловещи и для жертвы непросты; но кто их слишком щедро тратит – в конце концов сойдет с ума, и всех пытать – спецов не хватит, а всех распять – крестов нема.
Когда посмотришь на соблазны – они, как в баре островном, обременительны и грязны, и неприятны в основном. Ну что, попил я вашей водки – прямо скажем, не шарман; малоумные кокотки истощали мой карман; пускай мила иная пара и хорош иной салон – но в общем, элемент пиара и тут достаточно силен; в беседах, спиртом подогретых, идею вытеснил напор, а что находят в сигаретах – я не понял до сих пор. Всё это врут, что каждый гений любит злачные места. И даже с уксусом пельменей можно съесть не больше ста. А если ставить на эти средства против нашего царя, – то это всё, ребята, детство, детство, прямо говоря.
Кто был внимания достоин? Мать, что бодрствует пять ночей; одинокий в поле воин; каждый третий из врачей; любовь угрюмца нелюдимого, доброжелательность бродяг; способность жить без необходимого, но без излишнего – никак; холодный жар восторга жреческого; бедняк, следящий ход планет… Преодоленье человеческого – конечно, почему бы нет? Я не хочу врагов окрысить, не люблю друзей дразнить, – ведь штука в том, чтоб его превысить, а не в том, чтоб упразднить. А то я знаю тебя, злодея, – чем пышнословней, тем лютей: ты врешь, что у тебя идея, а просто любишь бить детей!
Так вот, на фоне этой лажи тем ярче то, что я люблю. И, само собой, пейзажи. Пейзажи были – ай-лю-лю. Мне как-то, знаешь, жалко даже ехать в прочие места. Здесь кресты – зато пейзажи, а там ни пейзажа, ни креста.
И вот мы начали движенье. Я к стеклу прижал чело. Темнеет. Кроме отраженья, в окне не видно ничего. Сосед жует кусок нарезки, мне кивает – «Чай неси!». Организатору поездки большое русское мерси.
«Внезапно все начинает делаться очень быстро…»
Внезапно все начинает делаться очень быстро.Казалось, что это не кончится никогда —Но пискнула птица, и проскочила искра,И от нее занимаются промерзшие города.Чувствую себя прежде времени поседевшим,Привыкшим лишь отпираться и обвинять,Растерянным, недоверчивым диссидентом,Которого собираются обменять.Приказано срочно найти, помыть, приодеть его.Хватают, сажают в машину, мчат в Шереметьево —Каких он версий в уме не переберет?Сдох вождь, обмен, убийство, переворот?Воздух ясней, надежда всё откровенней,Ночи короче, и лужи всё маслянистее.Что делать, если не знаешь других сравнений?Другой сказал бы – победа, а мы – амнистия.Каждый час отменяется новое запрещенье —Разрешаются одуванчик, жасмин, сирень,Птицы-невозвращенцы празднуют возвращенье,Щебета прибавляется что ни день.Жальче всего, конечно, тех, кто не дожил,Не пережил январскую Колыму:Так и ушли в сознанье, что мир не долженИм ничего, а только они ему.Небо становится нежно, дыханье влажно,Всепрощение сверху, пересмеиванья внизу.Оказывается, все это было можно.Через пару месяцев окажется, что нельзя.Каждую ночь просыпаюсь, себе не веря:Звезды в окне, зелень и лазурит,Шепот, кочевья, бормочущие деревья,Все шелестит, целуется, говорит.Мир обрастает словами, надеждами, именами,Избытками и уступками, забывшимися в зиме.Все не могу понять, на кого меня обменялиИ можно ли в этом участвовать, не погубив реноме.
Восточная
О, как много у тебя родинок,Как цвет их черен,Порошинок, мушек, смородинок,Маковых зерен!Я в темноте губами зрячимиК ним припадаю,Я, как по звездам ночами дачными,По ним гадаю.Подобно древней волшебной ПерсииИли Китаю,Свою судьбу в упрощенной версииПо ним читаю.О, как много существ мифическихВ цветах и листьях,Таких небывших, таких языческих,Таких лилитских!Созвездья неба, какого не былоНа картах НАСА:Лук – не дианин, лира – не фебова,Чаша – не наша!Пахучий, влажный, с другими звездамиНад чуждой дачей —Мир дикий, юный, только что созданный,Еще горячий.И что мне видно по ним, еврею,Жрецу, халдею?Я знаю сам, что я постарею,Похолодею,В линии лиры, в изгибе лука,В бегущем звереЧитается вечная разлукаПо меньшей мере.О чуждой юности, о горькой бренностиЯ весть читаюИ пыткой зависти, пыткой ревностиСебя пытаю.Но разве не о той же бренности,Что сна короче,Мне шепчут тусклые драгоценностиМосковской ночи?Короче сна, короче полудня,Короче лета —И мне не страшно, мне не холодноСмотреть на это.К Водолею тянусь, к Цефею,К черному раю,Хотя и знаю, что стареюИ умираю.
Из цикла «Декларация независимости»
1. Компенсация
Закрылось все, где я когда-тоНе счастлив, нет, но жив бывал:Закрылся книжный возле МХАТаИ на Остоженке «Привал»,Закрылись «Общая», «Столица»,«Литва» в Москве, «Кристалл» в Крыму,Чтоб ни во что не превратитьсяИ не достаться никому,Закрылись «Сити», «Пилорама»,Аптека, улица, страна.Открылся глаз. Открылась рана.Открылась бездна, звезд полна.
2. «К себе серьезно я не отношусь…»
К себе серьезно я не отношусь,Я не ахти какая птица.Две жизни, две ноги, пять чувств —К чему мне там серьезно относиться?Не жду чудес от участи земной:Смеяться – скучно, плакать – поздно;Но нечто есть – во мне, при мне, за мной, —К чему я отношусь серьезно.Ему порукой – ангельская ратьИ все подземное богатство.Поэтому сейчас ты будешь умирать,А я – смотреть и улыбаться.
3. «Что ни напишешь – выходит все тот же я…»
Что ни напишешь – выходит все тот же я,Тема, голос, походка, слово.В Курске устали от курского соловья.Хочется им другого —Харьковского, сумского.Как бы себя растворить, как солевой кристалл,В первой встречной, в речи, в реке, в пейзаже?Первую половину жизни себя искал,Всю вторую прятался от себя же.
4. «Не для того, чтоб ярче проблистать…»
Не для того, чтоб ярче проблистатьИль пару сундуков оставить детям —Жить надо так, чтоб до смерти устать,И я как раз работаю над этим.
5. «Все могло бы получиться – сам Господь хранил страну…»
Все могло бы получиться – сам Господь хранил страну:Заставлял одеться чисто, усадил к веретену,И тянулось всяко-разно от соблазна до соблазна,Но страна была волчица и влюбилась в сатану.Все могло бы состояться, ибо чем не шутит черт —Видишь, правила троятся, все боятся, кнут сечет…Путь мощей-клещей-иголок эффективен, но недолог:От палаццо до паяца меньше века протечет.И земля все это схавала за два десятка лет,Ибо свой завет у Савла, и у Павла свой завет:Есть обратная дорога отступившимся от Бога,Но предавшим даже дьявола – назад дороги нет.
«Весь год мы бессмысленно пашем…»
Весь год мы бессмысленно пашем,и я не свозил тебя в Крым.Пока он останется нашим – он больше не будет моим.Какой еще отдых семейный? Гурзуф обойдется без нас.Чужие отнять не сумели – свои отобрали на раз.По слухам, к исходу сезона (дождался Кортеса ацтек!)Там будет игорная зона, вполне селигерский Артек,А также военная база, вернувшая славу сполна,Добыча природного газа и все, чем Россия славна.Для нас это было границеймеж двух нераздельных стихий —Для них это стало бойницей, откуда уставился Вий.Для нас это Черное море – для них это выход туда,Где топчутся в тесном Босфоре набитые смертью суда.Из тысячи щелок и скважин ударила адская смесь,И рай безнадежно загажен, и делать нам нечего здесь.Мы столько по этому раю бродили поврозь и вдвоем —Но вот я его забываю в аду ежедневном моем.Олив, кипарисов не надо, и плеска, и склизких камней.Мы знаем: изгнанье из ада описано нами верней.Они не от Божьего гнева бежали, а просто в раюОстаться побрезгует Ева, стопою нащупав змею.Прощайте, зеленые брызги,и галечный скрежет, и грот,И запахи перца и брынзы, и море, что нежит и врет,И запахи выжженной пампы,и катер, и шаткий настил —Ты видишь: всё штампы, всё штампы.Смотри, я уже заместил.А в общем, ужасная пошлость —винить времена и режим.Моя или Божья оплошность —все сделалось слишком чужим,Ряды победительных пугал со всех наступают сторон,Уже не отыщется угол, который бы не осквернен.И два полушария мозга, как два полушарья Земли,Стирают угрюмо и грозно заветные бухты свои,Заветные улицы, страны, оазисы, мысы, жилье…Мои здесь – меридианы, а больше ничто не мое.И знаешь: прости святотатство,но в этом и есть торжество.Нам хватит уже отвлекаться на фотообои Его.И вместо блаженного юга мы носимся в бездне рябой,Где нас уже, кроме друг друга,ничто не волнует с тобой.