Чтение онлайн

Экономика, однако, вещь статистическая. Она есть результат деятельности больших масс людей, при том что каждый в отдельности даже при благоприятных обстоятельствах способен весьма слабо на нее влиять. Люди, в свою очередь, так и привыкли понимать коммунизм — как сугубо экономическую концепцию развития, но только этим его содержание не исчерпывается и уже с позиций идеологического краха коммунизма можно заявить, что экономика в нем мало что определяет. Кроме того, неверно утверждать что экономика определяет качество всех остальных звеньев государства, наоборот, экономика — это отражение менталитета бессознательных масс. Маркс, что бы про него не говорили, понимал: экономику делают люди, хотя утверждал обратное, он отдавал себе отчет что для коммунистического общества необходимо вырастить принципиально иной тип человека, ставшего бы орудием экономической системы, "говорящей машиной", "солдатом труда", как любил выражаться Троцкий. Такой себе робот без четких половых различий, в униформе соответствующей климатическим условиям, обритый наголо (чтоб волосы не попадали в станки), получающий свою точно рассчитанную дозу калорий в день и скромный подарок на праздник. Конкретных методик выращивания Маркс не давал, педагогические задатки у этого прожженного мизантропа были явно недоразвиты, но и то что он написал в «Манифесте» можно рассматривать как начальный базис. Впрочем, эти исходные установки Маркса были, в подавляющем большинстве, проигнорированы последователями реализовывавшими его доктрины в конкретных государствах. Единственным до конца последовательным учеником Маркса оказался вождь кампучийских коммунистов Пол Пот. Говорят добрейший был человек. Мягкий и скромный. Начал он, как и положено, с отмены денег и разрывом дипломатических отношении со всеми странами кроме Китая и Северной Кореи. Продолжил ликвидацией всех госслужащих старого режима. Затем расстрелял всех преподавателей, — от университетских профессоров, до детских сиделок и гувернанток. Затем — священников. Затем — врачей. Потом пришла очередь нацменьшинств и иноверцев. Чуть позже были обобществлены дети: их отнимали у родителей и с 12-летнего возраста отдавали в армию. В заключении настал черед и самих коммунистов. Сначала ликвидировали тех кто в свое время был в оппозиции к Пол Поту. Затем тех кто хоть раз бывал за границей. Затем всех членов ЦК. А затем вообще всех, кроме тех семерых с которыми начинал Пол Пот еще в стенах Сорбонского университета, где его и обратили в коммунизм. Да, мы забыли сказать про население. Его распределили по концлагерям, одели в одинаковый стильный комплект черной униформы, где под конвоем оно занималось выращиванием риса. Мужчины и женщины были разделены и встречались по специальному расписанию, варьировавшемуся в зависимости от производственных успехов. Города опустели, асфальт на улицах вспороли, а парки и стадионы превратились в сельхозплантации. Неизвестно сколько продлилась бы эта завораживающая идиллия если бы в конце 1978 года, одновременно с традиционным в коммунистических странах наступлением голода, вьетнамцы не вторглись в Кампучию и не свергли бы режим красных кхмеров, столь рьяно и эффективно взявшегося за строительство светлого будущего. На смену Пол Поту пришли умеренные коммунисты. Итог: за три года их правления население страны сократилось наполовину. А ведь политика Пол Пота полностью укладывалась в схемы изложенные в «Манифесте» и была довольно близка к троцкизму. Маркс, разумеется, не писал, что буржуазных учителей нужно уничтожать. А что с ними делать? Дать им учить будущих коммунаров? Да никогда! Заставить работать? Этим путем пошли советские большевики, разогнав подобную публику по концлагерям и спецпоселениям, хотя и здесь многих пришлось ликвидировать. В Китае процесс пошел дальше чем в СССР, там работников умственного труда направляли в колхозы возить навоз, но Пол Пот тщательно изучил опыт как Ленина и Сталина, так и Мао, поэтому решил идти до конца. И надо признать, что его режим был уничтожен внешней силой, ибо в самой Кампучии всякие зачатки сопротивления были исключены.

Но свой мессия и спаситель был не только в экономике. Рационалистический XIX век неизбежно должен был дать того, кто перенес бы уже завладевший умами определенного социально-психологического контингента марксизм, на почву межчеловеческих отношений. И если Маркс спроецировал Евангелия на экономическую платформу, то теперь преобразованное таким образом новое экономическое христианство, обратно экстраполировалась на отдельного человека.

В то время как звезда Маркса уже сияла своим обманчивым блеклым кладбищенским отраженным светом, над Европой загоралось тухлое и тусклое зарево другого «пророка». Звали его Зигмунд Фрейд. Шел 1885-ый год, год когда он стал известным человеком. Ему самому было, как вы уже догадались, 29 лет. Как и Марксу в момент написания «Капитала». Как и Христу принявшему крещение от Иоанна. Как и Гитлеру в момент вступления в Немецкую Рабочую Партию. В тот год Фрейда назначили на должность приват-доцента венского университета. Мотивы назначения окружены завесой секретности. Официально принято считать, что назначение последовало после прочтения некой "блестящей лекции" посвященной так до конца и не выясненным "модулярным особенностям головного мозга". Несколько месяцев спустя Фрейд попадает в Париж, в клинику знаменитого психиатра и невролога Шарко, известному сейчас, главным образом, благодаря изобретенному им душу, применяемому для лечения алкоголиков и прочих дегенератов. Фрейд пробует себя на ниве исследователя чисто клинических вопросов психиатрии, выпускает ряд работ незначительной научной ценности, но в 1896 году сосредотачивается на другой теме, теме которая теперь будет идти у него crescendo и благодаря которой он и станет тем, кем мы его знаем. Фрейд, как раньше Христос и Маркс, нашел-таки свой "золотой ключик". Но о нем попозже.

Заметим, что вплоть до конца XIX века, ни один из сколь либо выдающихся писателей, философов, композиторов, художников, богословов, никогда не делал не то что попыток, но и пробных шагов на неблагодарном поприще рационального логического истолкования межчеловеческих отношений вообще, и отношений между полами в частности. Конечно, эти люди знали и чувствовали неизмеримо больше чем их современники и данная тема в их сознании была доминирующей, однако сама мысль дать рассудочною детерминированную целого ряда понятий не исчерпывающихся одним лишь интеллектом представлялась им неприемлемой. Какое мы имеем право касаться таких вещей? Это не отрасль науки и интеллектуальный приоритет здесь не действует, ведь даже если мы будем говорить о сексе, то сразу окажется что интеллект признает секс, но секс не признает интеллекта. Что же касается любви, одной из составных частей которой может быть секс, то она, настоящая любовь, всегда всепоглощающая, т. е. делает человека слабее. Любви отдаются на время, но до конца; интеллекту нельзя "отдаться до конца" т. к. само знание необозримо, какой бы долгой не была жизнь интеллектуала. От любви можно получить полное удовлетворение, быть удовлетворенным своими знаниями может только самодовольный сноб и кретин. Можно быть довольным собственными знаниями, но не более. Такая констатация ни в коем случае не есть признак «несовершенства» любви, само ее наличие подразумевает ту или иную степень приближения к совершенству. Любовь не прерогатива исключительно интеллектуалов, она доступна сильным и красивым, доступна для того чтобы в конечном итоге выдавать в следующих поколениях интеллектуалов. В отличии от интеллектуалов сильные могут быть удовлетворены своей силой, а красивые красотой и притом оставаться абсолютно нормальными. Понятно, что уродам, слабым и бессознательным, любовь не доступна: им доступен только секс, притом самый грубый и примитивный, точно такой же какой доступен самым простейшим организмам, находящимся внизу эволюционной пирамиды. С чем вполне согласуется факт демонстрации именно такого секса практически в каждом американском фильме. Уже говорилось: любить могут только сильные, красивые или интеллектуалы. Если индивид обладает двумя или тремя характеристиками, то он способен переживать и более яркую любовь. Логически развивая данную последовательность, был сделан вывод что все кто не попадает ни в одну из этих категорий, не способен любить в принципе. В самом лучшем варианте они находит не просто свое сексуальное дополнение, но и объект постоянной привязанности этакий эрзац-платонический объект "любви".

Совершенно очевидно, что в обществе тем меньше любви, чем меньше в нем красивых умных и сильных. Что является антагонизмом? Соответственно, уроды, тупые и слабые. Кого сейчас больше? Вопрос риторический. Для ответа на него и постоянного подтверждения этого ответа рекомендую периодически ходить на пляж (оценка красоты и в некотором смысле силы) и оценивать итоги выборов во все звенья власти (оценка интеллекта). Результаты становятся все более неутешительными день ото дня. Чей же они продукт? Здесь есть два варианта. Кто хоть что-то смыслит в механизме передачи наследственной информации, знает, что от вязки двух уродов красивый никогда не родится. Еще более очевидна невозможность появления интеллектуала посредством случки двух слабоумных. С физической силой вопрос представляется не до конца ясным. Все таки сила — главное животное начало в любом человеке и случаи появления физически здоровых индивидов в семьях с крайней степенью наследственной отягощенности описаны в многочисленных исследованиях психиатров. С другой стороны, дети этих физически здоровых дегенератов, если таковые вообще были, как правило оказывались слабее тех кто произвел на свет их родителей.

Т.е. у генетически нормальных сильных шансы на усовершенствование в следующих поколениях есть. У тупых и уродов они отсутствует. Таким образом, мы, смело исключая всех уродов, всех неинтеллектуалов и всех слабых из совокупности индивидов способных любить, автоматически исключаем их из культуры, а значит и из цивилизации.

Очевидно, что Фрейд не мог знать подобные вещи. Как и Христос. Они были для него совершенно недоступны и когда в своих бесчисленных опусах он пробует абстрагироваться от чисто клинических тем объясняющих те или иные сексуальные патологии, после чего выстроить общую универсальную схему взаимоотношения полов, он выглядит совершенно смешно, ибо пытается объяснить вещи принципиально для него непостижимые. Да любая пятнадцатилетняя девчонка или семнадцатилетний парень испытав впервые это непонятное чувство, уже знает об этой исключительном свойстве столько, сколько так никогда не удалось узнать ни Фрейду, ни его еще более жалким последователям.

Финал подобных потуг всегда одинаков. Нет ни одного явного свидетельства об излечении Фрейдом хоть одного больного, как нет ни одной экономики совершившей рывок руководствуясь программой Маркса. Напомним, что и Христос никого не сделал счастливым, зато породил целые легионы блаженных. И если блаженный во Христе — это грязный оборванец живущий в яме или «кущах», то блаженный во Фрейде — это самец с фаллосом вместо головного мозга, видящий в каждом отверстии экстрапроекцию вагины; или самка, у которой все предметы с большим соотношением длины к ширине ассоциируются с фаллосом.

Разрушение системы выстроенной субъектом не могущим в принципе представить ее сущность, — дело исключительно легкое, причем тут совершено неуместно вести разговор о профессионализме или непрофессионализме. Маркс рассматривал все человечество как отдельные куски плоти, как совокупность белковых тел. В его системе отсутствовали градации по какому-либо признаку. Маркс выпустил свои главные произведения до того как Дарвин обнародовал теорию эволюции, но думается изучив ее Маркс нисколько не поколебался в собственных выводах. У Дарвина всё было просто. Борьба за существование и естественный отбор. Выживает не столько сильнейший сколько тот кто умеет приспособиться к окружающей среде. У Маркса — еще проще. Слабые белковые тела изначально вынуждены были бороться за свое существование, потому и вступали в тот или иной тип отношений. Эти отношения в любом случае носили экономический характер. Так образовывался базис. Естественный отбор вел к расслоению индивидов опять-таки по экономическим градациям и завершился возникновением классов, обреченных, по мнению Маркса, на вечную борьбу, каковой по большому счету никогда в истории не было. Когда же в мире начали происходить коммунистические революции (жаль что Маркс до них не дожил), то очень скоро новый правящий класс начинал в своих замашках походить не сметенный им старый. Фрейд смотрел на «проблему» по-другому. Цель жизни человека — воспроизведение себе подобного, а потому все вожделения бессознательно подчинены этой цели. Вот почему человек «сексуален» с момента рождения и до гробовой доски. Опять таки у Фрейда, как и Маркса, отсутствовали всякие градации. В сексе все одинаковы. Фрейд, наверное мог бы стать вполне приличным психиатром или невропатологом и иметь богатую клиентуру. У него для этого было главное качество: он умел выглядеть умным. Но Фрейда тянуло на большее: как и все невротики и психопаты одержимые сверхценными идеями, он, что называется, искал "ключевое слово". У каждого подобного типа есть такое "ключевое слово". У современницы Фрейда психопатки Блаватской это слово — «карма», им она обозначает все что ей вздумается. Свое слово нашел Фрейд и, надо сказать, нашел удачно. Удачно в плане звучания. Слово это — «либидо». Оно взято из латыни и обозначает «хотение», "влечение". Одновременно оно похоже на немецкое слово «liebe» — любовь. Зигги явно стремился повенчать свое личное «либидо» с тем что у людей связывается с понятием любовь, и, это ему в определенной степени удалось. Книги Фрейда читать сложно, почти как книжки рассказывающие о Христе, начиная от Евангелий и кончая научно-популярной апологетикой. Фрейд все время пытается к чему-то подвести читателя, но он не способен лаконично сформулировать истину, потому что она ему неведома. Не доступна. Более того, он и приблизительно не представлял направления в котором может находится истина, ибо там где грязные — там всегда нечисто и неточно, там — тупик.

Как и Маркс с Христом, Фрейд был довольно упрям, совсем не глуп и весьма хитер. Написав свой главный труд о сексуальности, а ему тогда было под пятьдесят, он наверное окончательно понял: дать полную и исчерпывающую картину непатологического взаимоотношения полов, — для чего ему и не хватало уяснения что же такое любовь, — не удастся, поэтому к данной теме он больше не возвращался. Даже о «сексе» не написал ничего нового.

Сильно ошибаются те кто думает что Христос и христианство чисто религиозные явления. Изначально это действительно было так, но христианство претендующее в воспаленных мозгах своих апологетов на вселенскую универсальность, пустило метастазы практически во все сферы жизни индивида. Появлялись «христосы» и в науке, первым таким выдающимся примером был Августин, после чего она теряла право называться этим словом, превращаясь сначала в неточную догму, а затем — в обычную грязь. Уроды отличаются от нормальных еще и тем, что их главное подсознательное желание — сделать всех подобными себе, — т. е. уродами, и это еще довольно мягкий вариант. Часто уродами движет вполне осознанное и доведенное до крайних пределов стремление сделать остальных еще более уродливыми и на этом фоне поиграть "в красоту". Урод не способен сознавать разрушительную функцию своего бытия, поэтому если мы и допустим что с позиции современного уголовного права он и не преступник, то в социальном плане он однозначно опасен, причем всегда, хотя столь очевидный факт многим бывает подчас трудно признать, также как трудно признать факт большей опасности слабого в сравнении с сильным. Сейчас мы подробно остановимся всего лишь на одном примере создания такого рода индивидом нового направления в науке и его тотального заката.

В предыдущей главе мы проанализировали идеологическое наследие Карла Маркса, сыгравшего роль Христа в экономике. И если лейтмотив Христа в Нагорной Проповеди — "станьте ничем и у вас будет все", то экономическая формула Маркса: "пролетариям нечего терять кроме своих цепей, приобретут же они весь мир".

Чем закончился марксизм? Тем же чем и христианство: мраком и вырождением. Маркса индивиды не интересовали, Маркс оперировал только понятием «масса». Фрейда, напротив, массы интересовали куда слабее, и статьи посвященные массовой психологии — скорее дань моде, нежели следствие реального личного интереса к данному вопросу, тем более что Фрейд в них не сказал ничего нового, просто компилируя книги Ле Бона.

Фрейд осуществил в психологии то же что Христос в морали и то же что одновременно пытались сделать в экономике по рецептам Маркса. Будучи не способным понять как психологию здорового индивида (а чтобы испортить далеко не всегда нужно знание), так и систему отношений между такими индивидами, Фрейд попытался найти нечто, что как ему казалось является универсальным шаблоном под который можно будет подвести как здоровых так и нездоровых индивидов. Христос поступил предельно просто: излагая свою доктрину он рекомендовал довести всех до самых примитивных форм существования, предполагающих прежде всего сведение к минимуму основных потребностей и полную ликвидацию не основных. Кормежка пяти тысяч человек пятью хлебами и семью рыбами не должна считаться мифологической выдумкой. В странах пораженных марксизмом вымирали целые области не имея ни одного хлеба и ни одной рыбы. Коммунисты, когда осуществляли утопические планы хлебозаготовок, изымали у крестьян все зерно, даже посевное. Маркс жил в развитом экономическом обществе, в Англии, в викторианскую эпоху, когда народ еще не устал от истории, но по сути пошел не дальше Христа. В «Манифесте» он сделал единственно возможный для себя вывод: для полного контроля над рабочим классом последнего необходимо лишить всей, даже личной собственности. Вывод, в общем-то правильный, если не задумываться над тем во что превратится пролетариат если подобная авантюра осуществится. Но Маркса это меньше всего волновало. Во что превратится? В любом случае в нечто более лучшее чем сам Маркс. "Пролетариату нечего терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир" — последние слова «Манифеста». Вам это ничего не напоминает? Откройте "Нагорную проповедь"! Там черным по белому написано: "Блаженны кроткие потому что они наследуют землю". Кроткие, по христианским воззрениям, это те у которых вы можете забрать все что вам понравится без риска всякого сопротивления. Именно таким Христос предлагал "подставлять левую щеку" если им нанесен удар по правой. Нельзя сказать что христианство или марксизм аморальны. Аморальность — это отсутствие морали, христианство, как и марксизм с фрейдизмом, — антиморально. Под евангельские доктрины невозможно подвести никакую мораль, они просто не имеют очерченных методологических границ. Уроды не имеют морали, так как находятся вне бытия. Маркс это понимал так как сам был лишен элементарной морали. Жил на пожертвования своего приятеля Фридриха Энгельса, — немецкого буржуя эксплуатировавшего детский труд на английских фабриках. Для Маркса все представления о человеческих отношениях строились на эксплуатации. Он вульгарно извратил тезис Адама Смита о том что всё создается трудом, заявив, что буржуй занимается всего лишь тем что ворует часть денег у рабочих, назвав украденное "прибавочной стоимостью". Прибавочная стоимость — т. е. «свободные» деньги полученные путем эксплуатации — основа доктрины Маркса — разложившегося тунеядца и прожженного алкоголика, якобы владеющего «методологией». Маркс и буржуем-то не смог стать, хотя это было целью его жизни. [96]

Точно так же поступил Фрейд в психологии. Он принципиально не был способен ощутить весь спектр ощущений которые способен ощущать нормальный индивид, и мыслей сопровождающих эти ощущения, так как во-первых был жутким эгоцентристом (как и Маркс), во-вторых — невротиком, а анализ псевдонаучного наследия Фрейда позволяет заключить что он не был способен описать как здоровые физиологические инстинкты, так и высокие чувства. Все без исключения его клиенты были дегенератами. Безумно скучные книги Фрейда — всего лишь кривые зеркала, в них дегенераты видят себя в виде существ адекватных нормальным. Ведь по Фрейду никакой дегенерации или несовершенства не существует, [97] все определяется особенностями "полового развития". Такая особь читает, к примеру, статью "Достоевский и Отцеубийство" и видит что его желание прикончить собственного папашу для того чтоб вступить в сексуальны контакт с матерью, естественно и нормально. Более того — оно свойственно всем (ни больше, ни меньше!). Фрейд говорит всем отбросам: вы тоже люди, причем такие же нормальные, ибо ничего ненормального в «сексе» не существует! Все ваши самые сокровенные интимные желания, сколь чудовищными они не выглядели бы, — абсолютно здоровы и всегда объяснимы. Вы боитесь высоты? Значит вы на уровне «бессознательного» хотите броситься вниз с крыши или балкона. Вам в детстве нравилось лазить через окна? Ну так здесь вы просто стремились вернуться в лоно матери или повторить акт рождения. Вы занимаетесь спортом, например, борьбой или культуризмом? Так это ж типичное удовлетворение сублимированных гомоэротических фантазий! А то что нормальные вас презирают, продиктовано тем что подсознательно они хотят стать такими же как вы, но жесткие морально-нравственные барьеры не дают им возможности сделать такой решительный, радикальный и бесповоротный шаг, так что по сути вы выше их. Вот из-за чего его популярность бешено поползла вверх. Фрейд стал лжеученым лжепроводником в иллюзорное бытие, на деле уводя всех «уверовавших» в него от одного обмана к другому, и по существу он мало отличался от обезьяны демонстрирующей в зоопарке толпе зевак свои гениталии. Они у него — центральный пункт, вокруг которого вращаются все действия как отдельного человека — его инстинкты, наклонности, манера поведения, — так и всей совокупности индивидов, вне зависимости от их национальности и тем более — расы. В подкрепление своих тезисов, Фрейд зачастую приводит шокирующие неподготовленного читателя зарисовки своих снов или просто эпизоды личной биографии. Для него, строго говоря, не существовало никаких сложностей в объяснении вещей в которые он пытался влезть и Зигги это понимал, ибо видел всё в весьма ограниченной перспективе. Он, как и Христос, мог дать ответ на любой вопрос. Впрочем, его подобный факт нисколько не смущал, как не смущал он Маркса, а в свое время и Христа. Нам сложно представить чтоб, к примеру, Лейбниц всю жизнь занимавшийся математикой и философией и математикой «вдруг» решил бы заделаться японским философом или арабским поэтом. Подобная мысль изначально представляется абсурдной. Фрейд залез в ту область человеческих отношений где он решительно ничего не понимал и не мог понять. В которую он по большому счету не имел права лезть.