Чтение онлайн

Это Ловис галлов, но чаще всего его изображение заменяется пустой гладкой поверхностью (lepisc или lopis). Его называли также alops, лиса, в противоположность собаке, kyon. Имя Липе происходит от leipo (оставлять, покидать). Ловис олицетворяет убывающую удачу, представленную на колонне Кюсси богиней в шлеме, с развернутым вполоборота лицом (anclite), полуобнаженной и несущей на конце посоха сову вместо плода (bi bar-acte). Это галло-греческий герб города Бибракте, в наши дни Ото, где особенно почитали Афину Скирас Бибаракте (Афина, которой выпал жребий прыгнуть в пропасть). Скирос означает осколок твердого камня, или кремневый топор, а также игральные кости, которые сначала были просто осколками камня кубической формы. Афина Скирос была тождественна нимфе Сагарис, или топору, матери и жене Атиса, от имени которого произошло французское hoste, рукоятка топора.

Сторона Атиса, или сторона рукоятки, была доброй стороной, поскольку на другой стороне находилась смерть. Богине Афине Скирос все годы с большой помпезностью отдавали почести в деревне Скирон, бросая в море белые игральные кости на память о разбойнике Скироне, которого сбросил со скал воду Тезей. Этот праздник отмечался в месяц скирофорион, который соответствует нашему июню, или летнему солнцестоянию. Скирона представляли как преступника или иностранца (sace), которого кормили и лелеяли в течении 6 месяцев, чтобы затем связать и засунуть его в мешок, в котором тот должен был унести с собой все грехи жителей села. Имя деревни Сантосе (вор, сброшенный в пропасть) напоминает о двуногом «козле отпущения», которого еще приносили в жертву во времена Петрония.

Вдобавок ко всей этой символике богиня Бибракте носит настоящий фартук франк-масона (mitra-scytine), который в современных традициях остается символом послушания, почему — не вполне понятно; здесь же он указывает на то, что это божество было матерью темноты или смерти. (…)

В Афинах этот ветер был влажным, откуда его имя — notos, да и во Франции он такой же влажный; однако на колонне он представлен пленником, изображение которого дает повод для самых необычных фантазий. В частности, именно из-за этой композиции памятник мог превратиться в свидетельство победы Цезаря над гельветами.

Вся эта фантасмагория рассеивается перед первой обнаруженной греческой фразой, потому что на греческом пленник — это хирон (chiron), и в то же самое время это имя наставника Ахилла и Геркулеса. Последний ранил хирона в бедро отравленной стрелой, и его страдания были столь велики, что он попросил снисхождения у богов смерти и был помещен в созвездии Стрельца. Слово chiron означает «самый худший», в противоположность яблокам Езуса и золотому руну, которые на греческом обозначаются одним и тем же словом (melos), имеющими значение «самый лучший». В рыцарских романах он представлен такими персонажами, как Жирон и Герин Пуйе, или Герин Мескин, изображаемыми всегда в последние годы их жизни; однако для них это не только возраст утраты сил, но и возраст мудрости и опыта. Поэтому Хирон становится наставником всех героев. Он соответствует, таким образом, в инициатической иерархии друидов ступени фада или вата, то есть пророка. На колонне Кюсси у него вместо правой ноги — осколок камня. Осколок по-гречески произносится как skiron и представляет собой осколок кремня, бывшего наконечником той стрелы, которой Геракл пронзил его колено. (…)

Если в Афинах зефир приятен и в октябре, то в Галлии он доставляет гораздо меньше удовольствия, и добрый бог греков заменен на колонне фигурой голого существа, с дубиной в правой руке, с рогами быка на голове. Имя быка — CARVOS — можно перевести как «грязный», и это слово как нельзя лучше характеризует отвратительную осень в нашей прекрасной Франции. (…)

Необходимо отметить, что на башне Андроника этот персонаж, изображенный стариком, держит в руках кувшин, из которого он, как и богиня Кюсси, выливает все содержимое. К счастью, это одно из лучше всего сохранившихся изображений этого памятника, за исключением лица, которое почти полностью стерто временем. Здесь мы видим молодую женщину, похожую на тех андрогинов, которые у греков служили для изображения богов, олицетворяющих две жизненные силы (dibio), связанные вместе в такой степени, что их уже невозможно разъединить. Это напоминает круговое движение в механике, предполагающее существование неподвижной точки. Таким образом, существует лишь едва ощутимое различие между Кюсси и Аполлоном, Мельподосом, ее мужем и ее сыном. У них одна и та же прическа — букли, падающие на щеки (korra mallos), что означает наилучший жребий; оба обнажают свой живот, являющийся в то же самое время их гербом. Богиня Кюсси нагая до бедер; в левой руке она держит опорожненную урну (khuse-laios-kerangos), что значит, что несчастья закончились; ее правая рука придерживает ткань, пока еще скрывающую (aisios ker-uphe) тот факт, что будущий жребий будет счастливым.

Пояс, облегающий ее бедра, не менее странный, чем пояс богини Бибракте. Это пояс из шерсти, и его конец спадает ей на ноги (mitra melpodos), что следует интерпретировать как «мать певца» (mitra melpodon). Этот певец является в одно и то же время и ее сыном и ее супругом, и это и есть певец Езус, имя которого сохранилось в названии селения Мелуази. Все эти знаки, вместе взятые, дают таинственную фразу, которую можно прочесть так же ясно, как и египетские иероглифы: Кюсси — это самый лучший жребий. Она положит конец несчастьям. Она — вестник удачи и счастья, но об этом еще никто не знает. Она — мать певца.

Как видим, это изящный греческий перевод длинной египетской тирады о божестве гробницы, которую я приводил выше. Но та же самая формула не менее ясно читается и в маленькой статуэтке, вырезанной грубым ножом из дерева черешни, в Биссе Марке, которая, став христианкой, так долго обитала в нише деревенского фонтана, и к которой обращали свои молитвы наивные селяне: «Я кланяюсь тебе, милосердная Мария; Господь с тобой и благословен плод чрева твоего. Святая Мария, мать Божья, моли о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь».

Легко увидеть, насколько эта молитва похожа на заклинание египетского саркофага. Нут и Марика были прямыми предками Девы Марии, и статуэтке из черешневого дерева с фонтана Кюсси не пришлось даже менять имя.

Колонна Кюсси должна была быть предшественницей более поздней башни Андроника, тогда как восьмиугольный Монтморильон, описанный Монфоконом, следует датировать четвертым веком нашей эры, то есть тем временем, когда Галлия уже начинала забывать греческий язык и постепенно заменяла его в аллегорических композициях вульгарным просторечием, или собственно галльским языком. Поэтому из двух украшающих двери этого собора статуй, одетой и обнаженной, на руках той, которая в одежде, можно увидеть перчатки (gunts). Это богиня Гандолин, жена Мерлина, и она противостоит Гралон, богине смерти. Вот образец французского той эпохи:

Теперь же позвольте мне распрощаться с читателем, который добровольно рискнул следовать за мной столь неизведанными дорогами, несмотря на то, что они далеко не всегда были прямыми. Позвольте мне также выразить надежду, что это прощание не будет вечным. Я намерен еще найти время для изучения памятников нашей прекрасной Франции.

Ничто не изучено так хорошо, как биография Рабле, и поэтому здесь мы ограничимся лишь напоминанием о тех подробностях, как достоверных, так и всего лишь предполагаемых, которые способны пролить хоть какой-то свет на его загадочные книги. Известно, что он родился в Шиноне в 1483 году, то есть в один год с Рафаэлем и Мартином Лютером. Его отцом был Тома Рабле, сеньор Девеньера, где находятся одни из лучших виноградников стране. Говорят, что он был владельцем кабачка, однако доказано, что он стремился освоить профессию аптекаря, которая в то время требовала достаточно обширных познаний и считалась горожанами чуть ли не магическим искусством. Он был, кроме того, очень богатым человеком, поскольку собственность сеньората Девеньер оценивалась по меньшей мере в двадцать тысяч экю, то есть в половину миллиона франков наших дней. В семьях богатых горожан существовал обычай, согласно которому один из младших сыновей должен был вступить в какой-либо религиозный орден. Этот обычай распространялся, таким образом, и на Франсуа Рабле. Монастыри были в то время единственными учреждениями, дававшими публичное образование; он не только нашел здесь самое достойное общество, но и приобрел знания, которыми пользовался всю свою жизнь. Позже он оставил монастырь для изучения медицины, которой он начал интересоваться в аптеке своего отца; но он никогда не разрывал отношений с Церковью, и не было ничего более характерного для его времени, чем такое возвращение в мир. Принадлежность к духовенству рассматривалась в те дни как одна из профессий, наряду с другими, и церковь была очень терпима к существовавшим обычаям и нравам. Монах не лишался уважения, если вдруг становилось известно о его незаконнорожденном ребенке, тогда как если бы такое случилось в наши дни, то его исключили бы из магистратуры. У Рабле был сын, от которого он не отказывался и который носил имя Теодор. Он умер в тот же год, что и родился. Его друзья отправили ему соболезнования в стихах на латыни. О матери ребенка ничего не известно: возможно, она была гризеткой из Монпелье. Этот факт доказывает, что мэтр Алькофрибас отдавал дань обычным человеческим слабостям, хотя женщина и занимала в его жизни места не больше, чем в книгах. Нигде он не восстает против церковного целибата, нигде не обнаруживает своих личных симпатий к институту брака; рассуждения Панурга по этому поводу никогда не были свойственны ему самому, и ничего подобного он не произносил публично. Это был смелый мыслитель, однако далеко не революционер. В этом отношении его можно сравнить разве только с Гете.

Рабле приехал в Лион в 1532 году, чтобы опубликовать свой первый труд «Книга о Гиппократе и Галене», и именно с этой даты начинается его литературная жизнь. С ноября 1532 по февраль 1534 он работал врачом в госпитале в Лионе; но круг его интересов был слишком широк для того, чтобы ограничиться этой почетной профессией.

В середине XVI века Лион играл такую же роль, как и Бордо во времена господства английских королей в XIV веке, или, позднее, Эдинбург в XVIII веке, то есть был местным центром интеллектуальной жизни страны, соперничавшим со столицей. Великий немецкий печатник Грифе переехал сюда вместе со своей типографией. Это в его мастерских была напечатана книга «Commentaria linguae latinae» Доле, и множество других, отличающихся изяществом. Вокруг него группировалась плеяда ученых и литераторов, образовавших «Общество ангелов». Не стоит и говорить, что слово «ангел» нельзя интерпретировать здесь в значении «серафим», которое принято во всех современных языках. Слово «aggelos» означает в действительности вестника, приносящего новости; название «Общества ангелов» Грифе имело примерно тот же самый смысл, что и название любого агентства новостей в наши дни. Сегодня его назвали бы почтовым агентством. Только в те времена, когда Пантагрюэль так легко мог прижать литераторов к стенке, следовало составлять свои корреспонденции по совершенно особенным правилам, которые назывались тогда Языком Птиц. Тогда новости не распространялись еще так быстро, как в наши дни, и провинция узнавала, что произошло при дворе короля, только на следующий год, если вообще узнавала. Одна газета, или то, что ее заменяло, освещала все события года. Так много времени требовалось и для того, чтобы ее составить, и для того, чтобы ее расшифровать. Именно в виде газеты Рабле выпустил в свет своего знаменитого «Пантагрюэля, короля дипсодов, показанного в его доподлинном виде, со всеми его ужасающими деяниями и подвигами», опираясь на поддержку и защиту королевы Наваррской, которую можно узнать в книге под псевдонимом мэтра Жана Люнеля, псевдонимом, обозначавшим адепта Квинты, тогда как под псевдоним Алькофрибаса Назье скрывается человек, придерживающийся более ортодоксальной точки зрения.