Чтение онлайн

Она стала жертвой, но жертвой не христианской веры, а любви к своей стране и преданности трудящимся классам, получившим свободу ценой ее крови.

Таким образом, ей обязан не институт папства, для которого она ничего не сделала; ей обязана сама Франция, демократическая Франция 1789 года, которая уже давно подготавливает триумф Жанны д'Арк.

(…) Несколько дней тому назад граф Эриссо пригласил меня приехать к нему для изучения целого ансамбля наиболее интересных памятников друидов, один из которых, колонна Кюсси, своим необыкновенным изяществом заслуживает особого восхищения, и, разумеется, я не заставил его повторять приглашение.

Ранее я уже имел возможность посетить святилище друидов в Дононе, в Вогезах, а также посмотреть галльскую коллекцию музея в Эпинале, одну из самых богатых и интересных во Франции. Изучение этой коллекции позволило констатировать один важный факт, свет на который пролили позже раскопки так называемых этрусских ваз в Клермон-Ферране и в долине Дордони. Этот факт подтверждается и бурбоннеской коллекцией керамики, а также античной бронзой, которую в небольших количествах находят повсюду и которая демонстрировалась на выставке 1877 года в Трокадеро. Все это вместе взятое позволяет утверждать, что искусство, существовавшее на территории Франции, гораздо древнее, чем предполагали в начале этого столетия археологи, не обнаружившие в нем ничего общего с искусством античности, а также что в святилище Донона в частности, можно проследить историю искусства галлов с момента его зарождения до его слияния с римским искусством, и его периоды совпадают с периодами греческого искусства, не исключая самых древних. Так, например, в музее в Эпинале находится северная часть фонтана, ранее украшавшего маленький городок Эскле, а карниз этого фонтана, выполненный полностью в египетском стиле, идентичен более древним карнизам такого же типа, которые представлены в музее Кампаньи и предшествуют всем греческим ордерам.

Один интересный фрагмент этого карниза представляет собой изображение танцующей богини Коры Ликанской, или сладкоежки Прозерпины, и хотя концепция этого божества определенно принадлежит грекам, ее изображение точно воспроизводит местный вогезский тип, который совсем не похож на греческий. То же самое можно сказать и по поводу одной замечательной вазы, найденной на Кавказе, — на ее рисунках представлен исключительно местный тип, следовательно, изготовлена она также в этом месте, хотя и выполнена в изящном греческом стиле четвертого века.

Поэтому в Галлии седьмого или восьмого века до нашей эры не только жили художники и мастера высочайшего класса, но также существовал и особый галльский стиль, воспроизводящий черты лиц и фигуры местных жителей, которые заметно отличались от людей, изображаемых в эту же эпоху художниками Греции, и которые были явно близки к скандинавскому типу, представленному в произведениях художников Средних веков. Этот тип, с очень тонкой и стройной фигурой, заметно выделяется среди других своей маленькой головой, вздернутым носом, выступающими скулами, мягкими и шелковистыми волосами и бородой. Скандинавы должны были составлять костяк населения Франции, что, между прочим, доказывается скандинавским типом большинства названий в долине Луары. Но или люди этой расы были иконоборцами, как и греки, или же они прибыли в Галлию еще до того, как познакомились с изобразительными искусствами, поскольку, за исключением так называемых мегалитических памятников, я не видел ничего, что можно было бы приписать им не только с уверенностью, но хотя бы даже с некоторой долей вероятности.

Задолго до римского завоевания все области Франции, которые сегодня говорят на двух важнейших диалектах французского языка, лангдойле и провансальском, уже владели, благодаря дошедшей до этих мест фригийской традиции, языком римлян ничуть не хуже их самих, каким бы фантастичным не показалось подобное утверждение. Латынь — всего лишь разновидность умбрского диалекта, единственное галльское наречие, следы которого обнаружились в надписях. Римляне сами были кельтским племенем. Их язык — прямой наследник умбрского, латинский диалект, ставший письменным и тут же превратившийся в политический, гражданский и военный язык всей семьи кельто-латинских народов.

Итак, на латыни разговаривали и писали в Галлии задолго до римского завоевания. «Записки» Цезаря не оставляют никаких сомнений по этому поводу. Осажденный в Герговии Цезарь, находясь в окружении галлов и желая отправить письмо одному из своих лейтенантов, не осмелился писать на латыни, потому что большинство его противников были хоть немного, но грамотными и умели не только говорить, но и писать на языке римлян. Он использовал греческий язык, который хотя и знали в Галлии, но все же не так хорошо, как латынь.

Все эти обстоятельства дают основание для вывода, что галльский язык, так же, как и албанский и многие другие языки того времени, никогда не был письменным и что известен он нам только благодаря именам собственным, которые, с одной стороны, свидетельствуют о родственных связях этого языка с латынью, а с другой — говорят о том, что он имел свои особенности. Для своих гражданских обрядов галлы никогда не пользовались никаким другим языком, кроме латыни, правда, с провинциализмами, и иногда достаточно сильно выраженными. Тем не менее, у них был свой алфавит, который, так же как алфавит этрусков и латинский, восходил к фригийскому и сохранил некоторые его особенности, не встречающиеся в латинском алфавите, такие как, например, использование греческих букв «гамма» и «эта». Одно время ученые, столкнувшись с небольшим количеством надписей, сделанных не на латыни, полагали, что открыли некий особенный язык, который и есть галльский; но этот мнимый галльский язык есть не что иное, как греческий, записанный буквами латинского алфавита, и этого вполне достаточно, чтобы сделать его непонятным для тех, кто не слишком хорошо с ним знаком.

Эти надписи, весьма немногочисленные и притом очень короткие, состоят исключительно из религиозных формул и доказывают, что литургический язык галлов не был ни латынью, ни каким-либо особым диалектом. В этом отношении они находились на той же стадии развития, что и вся большая семья кельто-латинских народов, частью которой и были галлы, так как сам латинский язык становится литургическим только начиная с перевода Библии святым Иеронимом, то есть много лет спустя после триумфа христианства. Пока Рим оставался языческим, его литургическим языком был греческий. Ни на одной римской могиле не было найдено надписей религиозного характера на латинском языке. Использование этого языка в эпитафиях не встречается ранее четвертого века до нашей эры и ограничивается исключительно гражданскими обычаями. Он служит для написания имени и добрых качеств покойного. Иногда эпитафия представляет собой фрагмент стихотворения, но мне не известно, чтобы была обнаружена хотя бы одна молитва или надпись религиозного содержания на латыни. Когда они все же встречаются, то написаны на этрусском, то есть древнейшем греческом языке; когда этрусский исчезает, такого рода надписи заменяются орнаментом, состоящим из греческих символов, а не из латинских.

Первая латинская эмблема, которую я сумел здесь обнаружить, является уже христианской и представляет собой ребенка с птицей и виноградом в руках, что и диктует прочтение эмблемы:

Но не должны ли мы обратить внимание, что эта эмблема совсем не является религиозной? Латынь использовалась при составлении тессер, или особых жетонов, которые служили паролем, позволявшим войти в определенное политическое общество; один из таких жетонов встречается очень часто и на нем можно увидеть овна (ovis), льва (lis) и быка (trio), движущихся друг за другом вокруг кометы. Этот жетон являлся паролем для противников императора Августа и был изготовлен к тому дню, когда император праздновал открытие посвященных Юлию Цезарю спортивных игр в цирке, начало которых ознаменовало появление кометы. OVI–LIS-TRIO читается вместе как «О vil histrio», «гистрион»! Вся композиция может быть сведена к двум стихам:

Эти примеры доказывают, что латинский язык, так же, как и греческий, позволял составлять подобного рода эмблемы, которыми древние пользовались очень часто, и что если они вовсе не были религиозными символами, то причина этому та же, по которой сегодня турки не могут молиться на своем языке, использовать для этих целей им разрешено лишь арабский.

Именно поэтому в латинских эпитафиях иногда обнаруживают финикийское выражение, записанное латинскими буквами, так как язык финикийцев был в свое время литургическим, а латынь была удостоена такой чести только во времена христианства. Все памятники галлов, которые я до настоящего дня видел, позволяют мне сделать вывод, что до христианской эры и несколько столетий после ее начала в Галлии не было другого литургического языка, кроме греческого, и что надписи на всех этих памятниках были составлены на греческом в третьем или четвертом веке нашей эры, когда появляется и вульгарная латынь, называвшаяся «язык Таис», «Tec» (Thes), то есть «язык слуг», на котором разговаривали низшие классы общества галлов. Первый из памятников такого рода попался мне на глаза в музее Эпиналя, и название деревни Бувемон (Bouvemont) читалось на нем как «поднимающиеся быки» (boeufs qui montent).

В том же самом музее есть и другой памятник, не менее любопытный и важный, чем предыдущий, поскольку на нем можно найти пять-шесть галльских слов, возможно, единственных, дошедших до нас. Этот барельеф, изготовленный из красной вогезской глины, ранее украшал одно из кладбищ; на нем изображен бог галлов Огмий, держащий правую руку на груди, а левой опирающийся на посох странника. Он вырезан на плоскости, поддерживаемой двумя дельфинами, а на его голове сидит ворон. С обеих сторон возле его ушей можно увидеть ленточки и надпись, которая прекрасно сохранилась: