Чтение онлайн

Рассмотрим более подробно триаду от одного иностранного корня и словообразовательное гнездо, сложившееся в русском языке эмиграции.

интеллигентный – интеллигентский – интеллигенческий

В эмигрантской прессе нам встретилось три производных от корня интеллигент: интеллигентный – интеллигентский – интеллигенческий. Какие же семантические различия между вариантными формами (если они были) поддерживали и позволяли сохраняться в эмигрантском узусе этим трем лексемам? «Интеллигентный в смысле «культурный» появилось около 1870 года, а интеллигентский – «принадлежащий интеллигенции» – чуть позже, примерно в 1880 году. […] Интеллигентский – тот, кто принадлежит интеллигенции… Интеллигентный же – тот или то, что присуще интеллигенту, составляет основной его признак и является характеристикой лиц, а не класса. […] В. И. Ленин в своих произведениях 61 раз употребил слово интеллигентный, и более 300 раз – интеллигентский» [Колесов 1988: 264; более подробное рассмотрение понятия интеллигент и гнезда см. в: Зеленин 1999d, 2000a, 2000b; Грановская 2005: 42–43]. Появление форм интеллигентый и интеллигентский примерно в одно и то же время (1870–1880-е гг.) [63] не преследовало стилистической или семантической функции, а только сигнализировало о словопроизводственной двойственности лексемы: если следовать формальной структуре иноязычного слова, то в середине XIX в. преимущественным словообразующим формантом адъектива был суффикс – н, если же следовать семантике слова, то присоединение суффикса – ск– свидетельствовало о качестве, свойственном интеллигенту как лицу. Повидимому, эти две различающиеся модели образования прилагательных от интеллигент (первая модель на – н: от иноязычной основы; вторая модель на – ск: для обозначения лица) достаточно долго сосуществовали в русском языке, и размежевание двух форм по оценочнопрагматической функции (интеллигентный с позитивной окраской, а интеллигентский – с пейоративной) произошло в русском языке метрополии в 20–30-е гг. XX в. Ср. в СУ: Интеллигентный – 1. образованный, культурный, присущий интеллигенции. 2. прил. к интеллигенция (книжн.); Интеллигентский (презрит.). Свойственный интеллигенту (во 2 знач.). Однако второе значение слова интеллигент сложилось именно в советские годы и, очевидно, под непосредственным влиянием трудов Ленина, жестко и грубо высмеивающих нерешительных, колеблющихся или сомневающихся деятелей культуры, просвещения именно при помощи формы интеллигент (интеллигентик) в пейоративно окрашенных контекстах. Это социальномотивированное значение узуализировалось и попало уже в СУ: Интеллигент – 2. То же, что человек, социальное поведение кго [которого] характеризуется безволием, колебаниями, сомнениями (презрит.). Таким образом, семантическое и прагматическое расподобление форм интеллигентный и интеллигентский произошло уже на почве послереволюционного русского языка.

Эмигрантская публицистика не отражает этого механизма социальнопрагматического расщепления вариантных форм на два идеологически противопоставленных концепта, как это произошло в советском языке. Напротив, в эмигрантской прессе обе формы интеллигентный и интеллигентский часто взаимозаменимы. И даже больше: в нашем материале доминирует именно вариант интеллигентный, который и обладал самым широким семантическим диапазоном из всей триады. Интеллигентный у эмигрантов – это: 1) Обладающий специальными знаниями, получивший высшее специальное образование; 2) присущий интеллигентам, характеризующий интеллигентов (стиль мышления, языковые, речевые особенности и проч.). Итак, интеллигентный имеет как номинативнонейтральное (1) значение, так и (в определенных контекстах) оценочноквалифицирующее (2). Ср. цитаты:

Форма интеллигентский используется в эмигрантской прессе намного реже, причем следует отметить любопытный факт: в «левых» (анархических, социалистических) изданиях она имеет пейоративный оттенок, в монархических (вообще охранительных) – нейтральный, выступая как равноправный эквивалент интеллигентный (в 1 значении). Ср.:

Наконец, вариант интеллигенческий – это неологизм эмигрантского речевого обихода, созданный по активной модели образования прилагательных от иноязычных основ на – ия (интеллигенция) или – нт (интеллигент). Таким образом, в языковом сознании эмигрантов слово интеллигент входило в группу иноязычных основ, от которых закономерно, модельно при помощи нейтрального суффикса – ический образуется слово интеллигенческий.

Можно сделать вывод о сохранении в эмигрантской прессе адъективной модели на – ический, свойственной языку XIX в., и ее пополнении новыми производными.

большевицкий – большевистский

Уже в наши дни высказывалось мнение (впрочем, не документированное цитатами), что эмигранты семантизировали вариативность слов типа большевицкий – большевистский, меньшевицкий – меньшевистский с целью оценочного выражения: большевицкий, меньшевицкий – с негативной окраской, большевистский, меньшевистский – как нейтральные номинации [Денисов 1998: 120, сноска 17]. Наши материалы не подтверждают этого предположения и не свидетельствуют о семантизации суффиксов прилагательных с прагматической целью; практически во всех эмигрантских изданиях (кроме «левых») отрицательная прагматика самих понятий оказывалась достаточной, чтобы «нейтрализовать» семантические оттенки между вариантами. Действительно, частотность лексемы большевистский была в 2 раза выше, чем варианта большевицкий. Количественные пропорции таковы: 66 словосочетаний с большевистский против 30 словосочетаний с большевицкий. Очевидно, разница между формами большевистский и большевицкий в эмигрантском узусе сводилась, судя по нашему корпусу примеров, только к количественным параметрам, не затрагивая семантики форм, точнее – не приводя к их семантической дифференциации. В сводной таблице, показано семантическое распределение данных прилагательных с именами существительными.

Как видно из перечня компонентов, позитивнооценочные сочетания с прилагательным большевистский/большевицкий достаточно редки, преобладают негативнооценочные словосочетания. Впрочем, оценочность может присутствовать в имплицитном виде даже в таких на первый взгляд нейтральнономинативных обозначениях, как большевицкая/большевистская армия, большевицкие/большевистские войска, большевицкая/большевистская газета и т. п. Хотя Карцевский в начале 20-х гг. высказывал мысль, что прилагательные большевицкий, меньшевицкий следует рассматривать как «правильные и единственно употребляемые в народе» [Карцевский 2000: 259], тем не менее в реальной речевой практике эмигрантов «неправильная», но узуальная форма большевистский доминировала. Для русского языка метрополии справедливо замечание: «повидимому, во второй четверти XX в., число образований на – (ист)ский, не выражающих подчеркнутого отношения к лицу, сокращается (за исключением немногочисленных прилагательных типа марксистский, меньшевистский, большевистский, семантически более связанных с именами на – изм, чем на – ист)» – на том основании, что произошло расширение мотивировки слова: от личных существительных на – ист абстрактными существительными на – изм (со значением политической доктрины, учения, идеологии) [Очерки 1964а: 387]. Эмигранты же сохраняли старую производность прилагательных от личных существительных, производство от абстрактных существительных на – изм у них было или факультативным, побочным, или, по крайней мере, равноценным с первой мотивировкой. В ремотивации прилагательных на – ицкий/истский в советском лексиконе хорошо проявляется деятельностный (социальнообусловленный) характер словообразовательных процессов, ведущий к ликвидации дублетности концептуальных понятий идеологии. В эмигрантской же прессе мы видим практически параллельное сосуществование форм большевицкий и большевистский, меньшевицкий и меньшевистский, перевеса того или иного прилагательного не наблюдается, будь то газета начала 20-х или конца 30-х гг.:

Еще одним существенным отличием эмигрантского речевого обихода от советского в использовании прилагательных на – ск(ий) было полное отсутствие у эмигрантов производных, образованных от аббревиатур; единственным исключением является еще дореволюционное прилагательное эсеровский. Напротив, в русском языке СССР отаббревиатурное производство имен относительных прилагательных было очень активным: женотдельский, военхупровский, Коминтерновский, месткомовский, мопровский, наркомюстовский, нарпитовский, собесовский, цитовский (< ЦИТ «Центральный институт труда»), юнкоровский, главкистский, цекистский, комсомольский [Селищев 1928].

Таким образом, для эмигрантского узуса при образовании прилагательных на ск(ий) характерны следующие словообразовательные тенденции. С одной стороны, эмигранты практически не образовывали производных от аббревиатурных форм и сложносокращенных слов. С другой стороны, эмигранты активно пользовались моделью производства прилагательных при помощи суффикса – ический от существительных со значением лица; в советском речевом обиходе эта модель выходила из активного словопроизводства, смещаясь на стилистическую периферию.

Суффикс – ирова(ть). Рост иноязычных заимствований в середине XIX в. в сфере глагольной лексики был связан со значительным увеличением репертуара иноязычных глаголов на – ировать (и его вариантом – изировать) [Сорокин 1965: 296; Очерки 1964b: 130–140; Рогожникова 1966: 144–146]. Однако вплоть до революции 1917 г. производных глаголов на – ировать/изировать с русскими основами все-таки не возникало. Новые возможности суффикса – ировать/изировать появились в революционную эпоху: белоруссизировать, большевизировать, военизировать, советизировать [Селищев 1928]. Появление глагольных производных с русской основой в революционную эпоху примечательно тем, что можно говорить о русификации иноязычного суффикса и его превращении в «полузаимствованный» [Виноградов 1986: 360].