Чтение онлайн

Даже не думай, Лоу, подумала я. Но он польщенно улыбнулся, бросил на меня веселый взгляд. Я почувствовала, как внутри закипает ярость. Ярость от того, что человек, которого я люблю, выставляет меня дурой. И ярость на себя за то, что неспособна поставить его на место. Из уважения? Из жалости? Или потому что возвела его на пьедестал и не хочу, чтобы он с этого пьедестала рухнул? Лоу устремился сквозь толпу, расступавшуюся перед ним, точно Красное море перед Моисеем. Первые метры он преодолел вполне энергично. Вернее, настолько энергично, насколько мужчина его возраста может передвигаться между людьми, годящимися ему во внуки. А затем его повело и он споткнулся. Ты слишком стар, подумала я. Ты не такой крутой, как Пол Маккартни. Тебе бы в постель сейчас.

Оставь его, сказал Чужой. Это его жизнь.

Лоу непринужденно вскарабкался на сцену. Японка накинула на него ремень от гитары. Аплодисменты стихли, люди ждали, что дедуля-рокер в лиловом костюме сейчас покажет класс. Трио «Лулу» обменялось небрежными взглядами, словно они точно знали, что делать. Тишина в зале стояла такая, что стало слышно, как в лесу поют птицы. Скоро рассвет. У каждого человека, может, даже у Пола Маккартни, есть несбывшаяся мечта, и сейчас наступил волшебный миг, которого Лоу ждал всю жизнь. Кацуко за синтезатором взяла аккорд. Лоу настраивал гитару, что-то долго, подумала я, давай уже, играй, и он заиграл, очень громко, «Всем есть что скрывать, кроме меня и моей обезьянки» [94] . Люди сразу подхватили. Лоу великолепно вел гитарную партию. Он сделал уверенный шаг к микрофону, но не успел пропеть первую строчку, как пошатнулся и рухнул на пол. В динамиках взвизгнуло эхо.

Я рванулась к сцене. Мицу и Кацуко удивленно смотрели на Лоу, ожидая, что он восстанет. Я наклонилась над ним. Пол был усыпан лепестками цветов и рисовыми зернами. Я словно со стороны видела, как моя рука нащупывает сонную артерию. Я ощутила биение пульса. Встряхнула Лоу, ударила по щеке, но он не приходил в себя.

– Здесь есть врач?

Прошло время, пока клавишница выключила звук и люди поняли, что кино закончилось.

Никому не пожелаю нести вместе с двумя семенящими японками через лес бесчувственного отца. Я ужасно боялась, что он не очнется. Но мы справились, нашли отверстие в заборе, возле которого стояли рикши, и с криками понеслись сквозь джунгли, через реку, назад в город. В Правительственный госпиталь, о котором никто не знал, выходят ли оттуда живыми. Отделение неотложной помощи напоминало бункер. В свете неоновых ламп сидевшие там пациенты из местных выглядели так, словно ждут приема несколько недель. Потом появился врач, равнодушный, как работник похоронного бюро.

Светало. Лоу положили в убогую палату, где уже лежало несколько пациентов. Ни тумбочек, ни стульев, ни шкафов, ни надежды. Я спросила медсестру, что они собираются делать, но она не знала. Они подключили Лоу к путанице пластмассовых трубок, рядом с кроватью попискивал аппарат, рисуя линию пульса. Разорванный бархатный костюм лежал у меня на коленях, я сидела на пустой соседней кровати.

В блеклом утреннем свете Лоу выглядел пугающе старым, кожа бледная, дряблая и прозрачная. Я ждала, пока коктейль, который вливали ему в вены, пробудит его. Я казалась себе инопланетянином, потерпевшим крушение на чужой планете. История Лоу не отпускала меня.

В палате становилось шумно. Комнату наводнили родственники пациентов – хихикающие дети, женщины и мужчины со смартфонами и ярко раскрашенными лицами. Сегодня был апофеоз праздника красок холи: вчера все плохое было сожжено в кучах мусора, сегодня бушевали краски. Бурно, весело и беззаботно, посреди убожества и уныния больницы. Халаты врачей и санитаров были в цветном порошке, даже волосы и лица у них были разноцветные.

А Лоу все не приходил в себя.

Равнодушный врач спросил, что он принимал.

– Экстези. И что-то растительное.

У меня больше не было желания его защищать.

– Это могло послужить поводом, – невозмутимо сказал врач. – Но не причиной.

Я прошла в туалет и долго, с ожесточением мыла руки. Мне отчаянно хотелось домой в Берлин. Просто исчезнуть отсюда, телепортироваться, вдруг все это дурной сон? Я возвратилась в палату, легла на пустующую кровать и провалилась в сон под какофонию окружающей суматохи.

Очнулась я от того, что кто-то дергал меня за руку:

– Люси, проснись!

Я не понимала, где я, не понимала, который час. В окна лился горчичный вечерний свет. Я медленно приходила в себя.

– Где Коринна?

– Лоу, ты помнишь, где мы?

– Да-да.

– Ты помнишь, что Коринна исчезла?

– Ах да. Да… – пробормотал он. И принялся отдирать от себя трубки. Монитор встревоженно запищал. – Сматываемся отсюда!

– Лоу! Подожди! Как ты себя чувствуешь?

– Все в порядке.

– Надо подождать врача. Ты довольно долго был без сознания…

– Ладно, ладно. Где мои вещи?

Он осел на кровать. Врач, стоявший около больного в другом конце палаты, оглянулся, увидел, что Лоу освободился от трубок, и быстро подошел.

– Не волнуйся, док, – сказал Лоу панибратски. – Со мной все путем.

– Я бы так не сказал, – возразил врач.

Я на всякий случай положила ладонь на ногу Лоу, чтобы он не встал. Врач спросил, когда он последний раз измерял давление.

– Ой, не помню.

Я сказала, что Лоу не любит ходить к врачам. Из принципа. Меньше знаешь – крепче спишь. Врач категорически запретил ему вставать и заявил, что нужно проверить давление и сделать ЭКГ, чтобы выяснить, что с сердцем.

– Нет! – выкрикнул Лоу и потянулся за костюмом Сержанта Пеппера.

Врач посмотрел на меня, ища поддержки.

– Все будет нормально, – заверил Лоу.

«А если нет?» – подумала я.

Врач сдался:

– Ему может понадобиться ваша помощь.

Но Лоу, которому нужна помощь, не вписывался в картину мира Лоу. Он заботится о других, о нем никто. И это ему нравилось.

Он натянул лиловый костюм, встал и двинулся к двери. Ушел он недалеко. Через два шага пошатнулся и ухватился за спинку кровати. Я поддержала его, но он отстранился, собираясь сделать еще шаг. И упал. Навзничь.

Две медсестры помогли врачу уложить Лоу на кровать. Он упирался так, будто его укладывали на гильотину. Тут же появились шприцы, трубки, кабели и кардиограф. Только теперь я осознала, что с отцом что-то серьезное. Организм, его инструмент, начал фальшивить. И он знал это. Единственным способом убедить его остаться здесь было обещание, что я его не брошу. Я ненавидела его за это. Правительственный госпиталь Ришикеша был последним местом, где я бы хотела переночевать. А Лоу уже потешался, обзывая меня озабоченной мамочкой.

А потом произошло неожиданное. Открылась дверь и вошла Рики.

– Привет, – сказала она и достала из пакета две коробки, одну с чана масала [95] , вторую с пападамами [96] . – Больничная еда тут дрянь, я когда-то три дня здесь провела.

– Как ты узнала, что мы здесь?

– Про вас все йоги только и судачат. Лоу, ты правда давал концерт?

– Кто, я?

Я была слишком голодна, чтобы восполнять его провалы в памяти. Он же пришел в восторг от рассказа Рики о прошлой ночи и трещал без умолку. Заявил, что мы с Рики должны открыть здесь студию, а он откроет магазин гитар, и это будет бомба, а завтра мы должны непременно заняться йогой. И вообще мы слишком много времени проводим в одиночестве, групповой дух утерян, это болезнь современного общества.