Чтение онлайн

Но оказалось, что с Гутенбергом не покончено. До изобретателя волна «милостей» Нассау к приверженцам недавнего своего противника (дело шло о вассальной присяге, для граждан вольного города унизительной) докатилась через полтора примерно года после примирения с Дитером. В грамоте Адольфа Гутенбергу не обязательно видеть просто княжескую подачку в обмен на присягу: звание и обеспечение придворного предлагаются ему — при условии присяги — за прежние услуги «нашей епархии» и в надежде на услуги будущие. И то и другое тогда понималось конкретно. Прямой услугой Гутенберга майнцской епархии была организация печатни «Католикона». Слова о будущих услугах тоже не пустая формула: деятельности типографии в Эльтвилле должен был предшествовать перенос ее из Майнца и устройство заново. Хотя грамота Адольфа предусматривала, что Гутенберг будет жить в Майнце (вероятно, возобновление печатни сперва мыслилось там), наезжать в Эльтвилль было близко. И здесь он, видимо, тоже обучал людей; по косвенным признакам первые во Франции печатники — Фрибургер, Кранц и Геринг, начинавшие при Парижском университете, учились своему делу в Эльтвилле. И вряд ли не от них получил сведения один из устроителей этой — первой университетской — типографии гуманист Гильом Фише, предисловие коего к первому выпущенному ею около 1470 г. изданию (G. Barzizius. Epistolae) — первое печатное прославление Гутенберга как изобретателя книгопечатания связывает его с местом близ Майнца. И запись дня его смерти сделана на экземпляре, принадлежавшем эльтвилльскому капитулу. По сообщению Вимпфелинга (в «Хронике страсбургских епископов», 1508) Гутенберг в старости ослеп, что, судя по грамоте Нассау и по причастности изобретателя к эльтвилльской печатне, если было, то под самый конец его дней.

Зачем в таком случае типографии архиепископа понадобились формулы из колофона Фуста и Шеффера? «Милость» Адольфа к Гутенбергу и его возвращение в Майнц, т. е. официальная реабилитация, осложнили положение сообщников. Из дальнейшего видно, что голоса против их узурпации не умолкали никогда, и этот момент должен был вызвать новую вспышку. И был колофон «Католикона»: ни автор его, ни противостояние их заявке на изобретение в ту пору в Майнце забыты не были. Способ снять это противостояние Шеффер (Фуст в том году умер) нашел быстро: 17.XII. 1465 г., через 8 месяцев после грамоты Адольфа, в колофоне «Декреталий» папы Бонифация VIII элементы заключительной формулы «Католикона» соединены с формулами, со времени Псалтыри 1457 г. принятыми в фуст-шефферовских изданиях; этим и восхваление прикреплялось к поименованным в колофоне Фусту и Шефферу (Шеффер после смерти тестя некоторое время сохранял в колофонах его имя). Это было возможно потому, что они несли функции официальных типографов епархии, и только с разрешения Нассау; по-видимому, возобновление епископской печатни без их протеста не обошлось. Соответственно — и тоже с санкцией Адольфа — «утрясались» с Шеффером колофоны эльтвилльские: сочетание в них формул из псалтырных колофонов со стихами из «Католикона» должно было означать, что Бехтермюнце тоже представляют официальную типографию. Как на первый из них в 1467 г. реагировал Гутенберг, остается тайной. В той же связи понятно и появление «Католикона» около 1470 г. в торговой афише Шеффера. Судя по использованию макулатурных листов, Шеффер в данном случае был не торговым агентом, а просто купил у епархии все, что оставалось от «Католикона». По времени афиши это состоялось вскоре после смерти Гутенберга (на переплет издания 1465 г. макулатура могла пойти и тогда, тираж переплетался по мере распродажи). Рекламируя «Католикон» вместе со своей продукцией, Шеффер и для современников создавал видимость своей причастности к нему. Чем диктовалась смена шрифта в третьем вокабулярии Бехтермюнце, понять трудно, поскольку шрифт «Католикона» ожил в 1480 г. (но по вторичном избрании Изенбурга).

Собственная Шеффера честолюбивая конструкция — без Фуста — проявилась рано, в тех донатах шрифта В 42, колофоны которых, повторяя псалтырные формулы об изобретении, называют его одного со «своими инициалами». Последнее, кроме «авторской заявки», означает, видимо, что Шеффер их у Фуста купил, т. е. после второй Псалтыри начал собирать собственную печатню. Это наряду с его обозначением как слуги (т. е. наемного работника) Фуста в некоторых колофонах говорит, что до его женитьбы на дочери патрона в отношениях между обоими были разные фазы. И после смерти Фуста тоже. В издании Юстиниана от 28.V.1468 г. (сразу после смерти Гутенберга) приложена версификация корректора типографии (повторена в 1472 и 1473 г.), сообщающая, что первыми печатниками были два Йоханна, а затем к ним присоединился Петр, который их превзошел, причем как sculpendi lege sagitus — искусный резчик (гравер): теперь он понимал, что для притязаний на изобретение такая репутация необходима. Принять некоего второго Йоханна «в компанию» изобретателей было «прилично» и ни к чему не обязывало. Так началась та версия, которую спустя еще 15–17 лет он изложил Тритемию. Судя по отдельным штрихам, ученый аббат не просто встречался с Шеффером, а для выяснения спора об изобретении. По-видимому, ему был показан хельмасиергеровский акт (отсюда слова из жалобы Фуста в «Хирзауских анналах»). Вставал, видимо, вопрос и о колофоне «Католикона». И Шеффер, пользуясь анонимностью издания, представил этот все еще острый для себя документ как декларацию двух первоизобретателей (кстати, в 1482 г. умер и Изенбург). Исключен страсбургский период Гутенберга: Шефферу нужно перенести изобретение на время, совпадающее со ссудой Фуста (отсюда 1450 г.). Не столько, чтобы придать значение советам своего тестя: по Шефферу, Гутенберг и Фуст изобретают все способы предтипографской печати (литые матрицы вряд ли вообще были, они, видимо, спутаны с литыми «формами» — пластинами; см. гл. II), что позволяло приписать себе изобретение отливать литеры, «как это делают сейчас». Насчет усовершенствований, внесенных Шеффером, догадок много. Одно несомненно было — отказ от гутенберговской системы знаков. И столь же несомненно, что ничего по линии металло-технических умений, он — и никакой писец — к изобретению Гутенберга добавить не мог. Сбивчивость технических сведений в его рассказе говорит скорее о том, что Шеффер с производством шрифта, включая гравировку, знаком был «вприглядку». Ему оно было не нужно — сперва по его функции наборщика (при его квалификации как книгописца, наверное, дорого оплачиваемой), затем потому, что объединение с Фустом позволяло поручать эту «черную» работу наемным людям, давая им образцы; у Шеффера было достаточно дела по производству и сбыту изданий. Были и другие отголоски его притязаний на изобретательскую славу. В 1499 г. в Венеции книга Полидора Вергилия Урбинского изобретателем книгопечатания называет Шеффера, вопреки более ранним итальянским известиям и как бы опровергая их ссылкой на его conterranei — земляков. Это повторено в изданиях 1503, 1509 и 1512 гг. (автор заменил Шеффера Гутенбергом в издании 1517 г., ссылаясь на concives — сограждан — изобретателя). Их отголоски — в кантате 1505 г. синдика немецкого студенчества в Болонье Шеурля, восхваляющей немецкую нацию за изобретение книгопечатания — в 1460 г., кто бы его ни изобрел, Гутенберг или Петр (претворение колофона «Католикона»); в 1553 г. в «Нюрнбергской хронике» Пауля Ланге оба соединятся в одно лицо — Петера Гутенберга.

Однако именно Шефферу прослыть изобретателем книгопечатания не удалось. Более того, ему пришлось пережить воскресение славы Гутенберга. В течение посмертного 25-летия в Германии известно всего одно упоминание о нем — около 1475 г. в «Поэтической истории» [10] Ханса Фольца из Вормса, нюрнбергского стихотворца, цирульника и печатника своих стихов. Иначе за ее пределами. К предисловию Фише можно добавить: в 1474 г. в Венеции «Хронику» Рикобальда Феррарского под годом 1458 (год ордонанса Жансону) — Иаков (!) Гутенберг, Страсбург; в 1483 г. Supplementum chronicarum Джакомо Филиппо из Бергамо (в страсбургской версии, с оговоркой спорности в пользу «Фауста») и дополнения к «Хронике» Евсевия (с версией 1440, майнцской), вышедшие в Венеции у разных типографов. Но 1494 г. ознаменовался стихотворными прославлениями Гутенберга уже в хейдельбергских университетских кругах. А через пять лет, в 1499 г., в самом Майнце у Петера Фридберга (без колофона) выйдет сборник памяти первого ректора того же университета, в котором снова стихи, теперь Вимпфелинга — он в 1495 г. (в трактате Contra invasores sacerdotes) говорил о Майнце как колыбели книгопечатания, изобретателя не называя, — во славу Иоанна Ансикара (латинская калька фамилии Генсфлейш). И здесь же дальний родственник Гутенберга Адам Гельтхус поместит мемориальную надпись, включающую, кроме прославления изобретателя, извещение, что кости его счастливо покоятся в майнцской церкви св. Франциска [11] ; похоже, что это было новостью, иначе — особенно в Майнце — зачем было об этом извещать? В том же году появится «Кельнская хроника» с ее рассказом об изобретении книгопечатания — в 1440 г., в Майнце Йоханном Гутенбергом, майнцским гражданином, родившимся в Страсбурге, и о том, что печатать начали с Библии в 1450 г. — без упоминания Фуста и Шеффера (что тогда означало неприятие их — как кельнским прототипографом Ульрихом Целлем, который считается их выучеником, так и автором Хроники, и печатавшим ее Йоханном Кельхофом младшим). Еще через 5 лет, в 1504 г. (год-два после смерти Шеффера) майнцский профессор канонического права Иво Виттиг поставит во дворе юридического факультета (Гутенбергхофа) памятный камень с надписью в честь Гутенберга [12] .

По известиям следующих двух-трех лет можно думать, что для утверждения изобретения за Гутенбергом в Германии тогда был благоприятный момент. Показательно, что в 1505 г. сын Петера — Йоханн Шеффер (в 1503 г. в издании Гермеса Трисмегиста уже объявивший своего деда автором искусства книгопечатания) поместил в немецком Ливии обращенное к императору Максимилиану предисловие того же Иво Виттига, сообщающее, что изобрел книгопечатание в 1450 г. Гутенберг, улучшили и сделали постоянным Фуст и Шеффер, чем Майнц и прославился не только у немецкой нации, а у всех народов мира (еще претворение колофона «Католикона»). В том же 1505 г. Вимпфелинг, 4 годами ранее (в своей Germania, изданной в Страсбурге) провозгласивший, что изобретение сделано в Страсбурге и завершено в Майнце, без всякого имени, теперь — в Epitome rerum Germanicarum — излагает, что «новый способ писать» был найден в 1440 г. страсбуржцем Йоханной Гутенбергом, который искусство печатания изобрел в Страсбурге, а затем в Майнце завершил (implevit). В 1506 г. Тритемий, в «Хронике монастыря Шпонхейм», аббатом коего он был, отводит Фусту лишь роль одного из «добрых людей», помогших изобретателю, а Шефферу — первого распространителя книгопечатания. И сразу начинается отбой. Уже в 1508 г. (в Catalogus episcoporum Argentinensium) Вимпфелинг, провозглашая, что книгопечатание изобретено к вечной славе германцев (еще колофон «Католикона»), и указывая 1440 г., в качестве изобретателя говорит лишь о «некоем страсбуржце», Гутенберга называя только в связи с майнцским завершением, причем «вместе с другими, которые ранее этим интересовались» (уступка фуст-шефферовской версии), и не упоминает о нем более до своей смерти (1531 г.). По рассказу его племянника Якоба Шпигеля, тоже страсбургского гуманиста, на вопрос об истинном изобретателе книгопечатания дядя отослал его к прежним своим сочинениям; значит, Вимпфелинг при Гутенберге остался, но почему-то спрятался. В очередное пятилетие — 1509 г. — упоминаний Гутенберга в Германии не отмечено: к этой дате приурочены два издания майнцского Бревиария у Йоханна Шеффера, в колофоне коих изобретателем снова объявлен его avus maternus — дед по материнской линии — Йоханн Фуст (в этом году Йоханн Гутенберг из Страсбурга в качестве изобретателя упоминается в Италии, в книге Джанбаттиста Фульгозо De dictis factisque memorabilibus, написанной в 1494 г.). В 1515 г. в колофоне Йоханна Шеффера к Compendium annalium regum Francorum Тритемия уже повествуется подробно, как Фуст в 1450 г. «из собственного ума» начал изыскивать книгопечатание, в 1452 г. завершил его при помощи многих дополнительных изобретений своего помощника и приемного сына Петера Шеффера, за которого в награду отдал свою дочь (даты совпадают — первая с годом ссуды Фуста, вторая — с договором о «деле книг»). В те же годы рождается контаминация шпонхеймской версии с этой в «Хирзауских анналах» Тритемия. В 50-летие смерти Гутенберга — в 1518 г. — Йоханн Шеффер получит официальное засвидетельствование первоизобретательства своего деда — в привилегии императора Максимилиана, которую обнародует на обороте титульного листа своего латинского Ливия. И это поддержит своим авторитетом в предисловии к изданию Эразм Роттердамский. И сразу — в Хагенау — последует реплика Франциска Иреника, ученого, как раз в том году примкнувшего к Лютеру: в его Exegesis Germanise вимпфелинговская формула — Гутенберг в Страсбурге изобрел, в Майнце завершил — сопровождается замечанием, что истинный автор изобретения обокраден на свою славу. Ему в 1519 г. Йоханн Турмаир противопоставит повесть Йоханна Шеффера из Тритемия 1515 г., добавив к ней Гутенберга в роли Фустова слуги. Отныне на контроверзе будет сказываться идеологическая буря, расколовшая интеллигенцию Германии на множество страстных лагерей: выбор героя нередко будет определяться принципом противоположности герою другого лагеря.

Несколько ранее — в 1514 г. — возникло одно особое поминание Гутенберга, дошедшее лишь в Кельнском архиве — стихи гуманиста Йоханна Бутцбаха, повествующие, что изобретатель книгопечатания был худо вознагражден за это благодеяние: однажды некие злодеи выволокли его из дома, посадили в телегу, вывезли из города, а затем он был найден задушенным в бочке. Имя изобретателя не названо, но Бутцбах (прозвание по местечку в майнцском диоцезе) в 1494 г. был в Майнце, был связан с Вимпфелингом и не мог разуметь никого, кроме Гутенберга. Сама дата его стихов указывает на это. Неясно, в какой связи установилось с конца XV в. это ежепятилетнее поминовение. Не исключено, что в 1494 г. оно связано с перенесением праха Гутенберга в церковь св. Франциска (если так, то этого добился Адам Гельтхус). Проверить истинность сообщения Бутцбаха вне наших возможностей. В нем отразилась несомненно майнцская версия. Даже если она — только слух, бытование такого слуха о мирном окружении изобретателя в его родном городе не говорит. И записана она в период нагнетания фуст-шефферовской фальсификации.

То же можно сказать о ментелиновской легенде. Неважно, коренилась ли она в семейной традиции Шоттов, диктовалась ли их конкуренцией с Шефферами или отчасти — стремлением спасти честь Страсбурга как родины изобретения. Ментелин никогда на изобретательскую славу не претендовал. Человек дельный и богатый, служивший нотарием того епископа Руперта, при котором появился первый колофон изобретателя, он, устроив типографию около 1458 г., начал печатную деятельность, словно принимая эстафету от Гутенберга, с анонимной латинской Библии (но в деловом шрифте, что было образцом для фуст-шефферовской Библии 1462 г.). Его обильная и разнообразная продукция либо анонимна, либо снабжена скромнейшим колофоном. Испрошенного у Фридриха III герба в своих изданиях он не употреблял. Т. е. словно нарочито взял противоположную Фусту и Шефферу линию поведения. Из того, что Шеффер в разговоре с Тритемием подчеркивает Страсбург как первое место, куда книгопечатание перешло «через помощников», можно заключить, что Ментелин типографскую сноровку получил в майнцской печатне Гутенберга. Как раз между 1450 и 1455 г. его присутствие в Страсбурге, в целом подробно отраженное, не отмечается. Поскольку нотарием Руперта он остается до 1468 г., возможно, что он отбыл в Майнц с епископского соизволения. Были предположения, что он встречался с Гутенбергом в Страсбурге ранее 1444 г. Но Ментелин числится там (в цехе ювелиров в качестве золотописца) только с 1447 г.; их встреча могла состояться в этом же году, при остановке Гутенберга в Страсбурге на пути в Майнц. Мог ли Ментелин получить типографское умение раньше, от членов страсбургского сообщества? Вряд ли, даже если оно продолжало существовать и печатать, что сомнительно, хотя не исключено: есть запись тюбингенского профессора XVI в. Мартина Крузия об издании воскресных проповедей на Евангелия и Апостол с датой 1444 г.; есть сведения, что издание с тем же годом было в библиотеке петербургского библиофила XIX в. П. Я. Актова [13] . Издания эти ненаходимы (и могли быть напечатаны до марта). Известны и реальные экземпляры книги De contemptu mundi — «О презрении к миру» Лотария Конти (папы Иннокентия III) с датой 1448. Но, конечно, принято считать, что дата этого издания, видимо, страсбургского (сперва приписанного Ментелину, затем Эггештейну) ошибочна, и подтягивать его к 1470 годам. Как бы то ни было, условия первых договоров исключали обучение других лиц искусству Гутенберга. Однако и встреча с Гутенбергом в 1447 г., если она была, и обучение в Майнце с 1450 г. предполагают, что об изобретении Ментелин знал раньше. Считалось, что узнать это он мог от служившего до 1457 г. епископским секретарем Хейнриха Эггештейна, который в 1442–44 гг. одновременно с Гутенбергом числился в списках страсбургских Nachkonstoffler (см. гл. III). В 1457–59 гг., после возвращения Ментелина в Страсбург, Эггештейн оттуда отбыл — явно в Майнц, ибо, вернувшись, завел печатню, тоже начав с анонимной латинской Библии, также в деловом шрифте. Вероятно, что и он и Ментелин узнали об изобретении из гутенберговских колофонов 1440 и 1442 гг. С той, видимо, разницей, что Ментелин искал встречи с изобретателем (и в этом могла быть роль остатков страсбургского сообщества), а Эггештейн лишь последовал его примеру. Есть мнение, что Ментелин создавал образцы для псалтырных инициалов. Умер Ментелин в 1478 г.

Первая гласная заявка в его пользу появилась в вышедшем у Йоханна Шотта в 1520 г. Птоломее — с гербом Ментелина и надписью, величающей его изобретателем книгопечатания, — явный противовес императорской привилегии в Ливии 1518 г. Йоханна Шеффера. В 1521 г. гуманист Иероним Гебвилер (в Panegyris Carolina), поддерживая эту версию против фустовской, датирует «изобретение» Ментелина 1447 г. (что могло бы быть реминисценцией печатни, выпустившей Лотария 1448 г.), но далее возвращается к дате 1440. Якоб Шпигель, примкнувший к шоттовской пропаганде сразу после смерти Вимпфелинга, в 1531 г. указывает 1444, в 1541 г. — в Lexikon juris civilis — 1442. Йоханн Шотт в 1436 г. в первом издании своей рифмованной хроники (Kurtz viler Historien Handbuchlein) относит ментелиновское изобретение к 1440 г., отмечая, что в Майнц оно попало durch untrew (через неверность). Эта подстановка под Ментелина гутенберговских дат у Шотта и Шпигеля, об истине знавших и, вероятно, еще видевших те издания с колофонами Гутенберга, на которых эти даты зиждятся (и какое-то издание 1444 г.), была сознательной фальсификацией. Из нее выросла уже не антифустовская, а антигутенберговская схема, которая с фиоритурами (Генсфлейш — укравший изобретение ученик или слуга Ментелина, печатавший в Майнце на средства богатого Гутенберга и за неверность наказанный слепотой; Ментелин, умерший с горя, и пр.) печатно и рукописно распространялась окружением Йоханна Шотта. Здесь уже знание роли не играло, а расцвечивалась — за счет слухов о роли Петера Шеффера по отношению к Гутенбергу — уклончивая версия «Каталога страсбургских епископов» Вимпфелинга. Так была подготовлена калька и для костеровской легенды (см. гл. II). Так кража изобретения Фустом и Шеффером, оформленная колофоном Псалтыри 1457 г. и, судя по развитию мотива кражи, в качестве таковой оцененная современниками, дала повод присваивать славу изобретателя книгопечатания любому желаемому кандидату, проецируя обвинение в краже на остальных, в том числе на Гутенберга.

К первому столетию книгопечатания и в Майнце и в Страсбурге проявляется противодействие и фустовской и ментелиновской фальшивкам. Страсбургский лютеранец Каспар Хедио (в Paraleipomen rerum memorabilium 1537 г.) сразу после рифмованной хроники Шотта пересказывает вимпфелинговскую версию 1505 г. — называет изобретателем Гутенберга, отмечая спорность в пользу Фуста, но год принимает 1446, которого в других известиях нет. В его же немецкой переработке «Хроники» Куспиниана (Страсбург, 1542) пересказана шпонхеймская версия Тритемия, с подробностями лишений Гутенберга (обозначенного как страсбуржец) до встречи с помогшими ему «добрыми людьми» — Фустом и Генсфлейшем (!); изобретение, — возможно, в противовес ментелиновскому «юбилею» 1540 г. — относится к 1450 г., с отметкой спорности в пользу Петера Шеффера; Ментелин упомянут лишь как страсбургский печатник. В Майнце — предупреждая, видимо, фустовское столетие 1450–1550, гутенберговская традиция утверждается в 1541 г. латинской поэмой (Encomium calcographicum) Йоханна Арнольда из Марктбергеля (Bergellanus), вышедшей apud s. Victorem extra muros Moguntiae ex officina Francisci Beham, т. e. в типографии при монастыре св. Виктора под Майнцем, где автор был корректором. Расписывая в предисловии свое стремление следовать Тритемию и выспренне восхваляя стихами «святую триаду» — Гутенберга, Фуста и Шеффера, он тем не менее вставляет в стих, что в тяжбе Фуста против Гутенберга «устрашенный суд» вынес неправильный приговор, который «сегодня тяготеет над судьями» (Causa fori tandem pavidi defertur ad ora Hodie pendet iudicis inque sinu), то ли как возбужденный кем-то и незавершенный пересмотр дела, то ли как висящая над судьями вина неправого решения. Эти строки вводят никем не затронутый факт, в котором трудно усомниться: преемственность шла от монастыря св. Виктора (в братстве при коем из участников тяжбы были Гутенберг в последние свои годы и Хельмаспергер). Само его противоречие дифирамбической триаде говорит о реальной основе. Знал ли Бергеллан больше, чем сказал? Не для того ли возносил Тритемия и «божественный принцип» троичности, чтобы ввести Гутенберга (для майнцского официоза его тогда не было, были только Фуст и Шеффер)? По тому, что через 85 лет после тяжбы память о ней была еще жива, можно видеть, какое впечатление оставило в Майнце крушение Гутенберга.

Исследователь вправе выбирать своих героев, может почитать Гутенберга, может Фуста и Шеффера, дело склонности. Но ученый должен почитать каждого за то, чем он был. Присвоить изобретение Гутенберга почтенный его компаньон вместе с достойным учеником могли только бесчестным путем. А далее Шеффер (жаждавший вырвать славу изобретения и у Фуста) изворачивался смотря по обстоятельствам, дабы максимум первичной заявки закрепить за собой. Даже квалификационный подход к шрифтам и изданиям Гутенберга вряд ли не восходит к тому же: мог ли Шеффер, доказывая свое право на изобретение, не сопоставлять гутенберговскую «низкопробную» мелочь, «некрасивые» шрифты (DK, «Католикона») и т. д. с красотой «своей» Псалтыри, шрифта Дуранда и пр., с солидностью своих изданий? Ситуация и методы стандартные, распознать их мешает только предрассудок, будто в этом плане XV в. отличался от последующих. Это исходное положение определяет и разноречивость ранних известий: ключ к ним дается только сознанием, что они отражают различные позиции в борьбе гутенберговской традиции и фуст-шефферовской фальсификации (ментелиновская и костеровская легенды — прикрепление первичной ситуации к другим именам) или попытки создать некую «среднюю правду», какой ни в данном случае, ни вообще нет и быть не может. Самый источник ее первого возглашения — изобретшие книгопечатание два Йоханна, превзойденные Петром, в шефферовских изданиях 1468, 1472 и 1473 гг. показательны: смерть Гутенберга не могла не оживить в Майнце обвинений в краже изобретения, которые Шеффер парировал с наименьшим для себя ущербом (а если смерть Гутенберга была такой, как описал Бутцбах, то Шеффер этим защищался от неизбежных в таком случае обвинительных слухов); по разговору с Тритемием видно, что львиную долю в изобретении он хотел оставить за собой. Не его вина, что скинуть обоих Йоханнов у него не вышло. Что эту «среднюю правду» в разных вариантах — с перевесом Гутенберга или без такового, с «добрым» Фустом, с усовершенствованиями Шеффера и пр. — в ближайшем будущем повторяли ученые, истину знавшие, объяснимо нежеланием разоблачать ведущую майнцскую фирму, опасением конфликта. (Даже нюрнбергский гуманист Хартманн Шедель в своей «Всемирной хронике» 1493 г., поместив изобретение под 1440 г., отнес его к Майнцу и имени изобретателя не назвал не по неведению: его издатель Антон Кобергер и книгопечатанию учился, видимо, в Майнце, еще застав Гутенберга в живых, и в Нюрнберге начинал в компании с Зензеншмидтом, который прежде работал с Кеффером, а выучку проходил либо в Майнце, либо в Бамберге у Гутенберга). Было и склеивание трех благостных фигур для немецкого пантеона. А сейчас, когда глазурованной триаде железно противостоят документы? Объективизм — отнюдь не объективность. В том его порок, что он ищет и клеит «средние правды», так что, к примеру, Пушкин «сам виноват», что его затравили и убили, у него был «плохой характер». Плохой характер примышливают и Гутенбергу, но хуже тенденция «разумно комбинировать» — мошенничество между ним и Фустом, изобретение между ним и Шеффером и т. д. Кто хочет, может умиляться жажде Фуста прослыть изобретателем книгопечатания, ловкостью, с какой он обошел Гутенберга, умом в выборе сообщника. Можно отдавать должное издательскому труду Шеффера, его шрифтам (из них шрифт Дуранда худший, манерен и трудночитаем), его саморекламе (в издательском проспекте 1472 г. он именует себя «магистром печатного искусства»), даже его претенциозности (греческий шрифт в его Цицероне 1465 г. для гречески грамотных был смешон, но все же он был первым), даже упорству, с каким Шеффер, вынужденно отступая, взлезал на изобретательский пьедестал. Но Гутенберг жил и измеряется в других категориях, ибо книгопечатание изобрел он.

Вряд ли можно утверждать, что об изобретателе книгопечатания известно меньше фактов, чем о тех его современниках, которые, как и он, занимались ремесленными искусствами. Но факты без той шахматной доски, на которой они разыгрывались, и без как бы правил игры, т. е. доминирующих противоречий эпохи и моделируемого ими поведения людей, остаются бессвязными. Стоит ли через пять веков восстанавливать их связь? Страсбургский реформатор Хедио, отмечая спорность изобретения Гутенберга — в 1537 г. в пользу Фуста, в 1549 г. в пользу Шеффера, оба раза отделывается поговоркой: когда медведь уже здесь, зачем искать его следы. Насчет медведя оно справедливо, в приложении к подвигам духовным уподобило бы человечество тому вавилонскому царю, который по проклятью библейского пророка должен был есть траву перед собой. Историческая память и поиски исторической истины — одно из отличий человека от других обитателей Земли, только ему дано стремиться к той общности, которая проходит сквозь века, к подлинным судьбам и мысли ее героев.