Чтение онлайн

А еще через год то же скажет о Библии, которую можно найти даже на постоялом дворе, другой немецкий гуманист — Конрад Цельтис. И печатники к этому времени появятся в глухих и периферийных уголках Европы, и просветители среди них тоже будут. Как ни далека от наших дней та утопическая конструкция, которой служил Гутенберг, для его эпохи, а затем в течение еще двух столетий она была отрицанием социального и духовного угнетения, а потому история постаралась сперва его замолчать, потом на разные лады «пригладить».

Изобретение книгопечатания — по точной, хотя идеалистической формуле одного из инкунабуловедов старшего поколения (К. Вемера), явило собою «вторжение техники в область духа». Эта область в техническом плане опередила все почти сферы собственно материальной культуры, в которых еще столетия царил ручной труд. Техника сама по себе и предпринимательство как таковое безразличны к назначению и качеству того продукта, которым они во множественном единообразии забрасывают людей. Условием приложения технического принципа является лишь тенденция к предельной унификации и повторной множественности одного и того же объекта, следствием — максимальное упрощение задачи. Поэтому технический прогресс на начальном своем этапе, пока под его воздействием не внедрятся в общественное сознание унификационные принципы, может исходить только из объектов, уже тяготеющих к унифицированной множественности. Технический прогресс и буржуазное развитие зарождались в недрах средневекового строя. И вполне закономерно, что одно из первых своих приложений технический принцип нашел именно в книге. Можно даже утверждать, что книгопечатание, коему немалая роль принадлежала в разрушении этого строя, как изобретение является глубинно средневековым и, если не многопозднее, то лишь в XV в., на сломе Средневековья могло иметь место. Предпосылок для унификации собственно материального производства в пестроте средневекового мира не было. Если случались усовершенствования средств производства, общим достоянием они становились крайне медленно: каждый ремесленник, цех, город был заинтересован в сохранении трудовых секретов. Специфической для европейского Средневековья общностью была общность идеологической структуры, общность основополагающих ее источников, общность связанного с нею «священного» языка и «священного» письма, для Запада латинского. И, как следствие, с одной стороны — тенденция ко всемерной унификации принципов и первоисточников идеологии, с другой — непрекращающаяся и разнозначная борьба за социальные ее основы. В такой идеологической структуре безразличия техники к объекту своего приложения быть не могло, ибо объект избирался не извне, а изнутри этой структуры, людьми, ею духовно и физически обусловленными. Вполне справедливо, что Гутенберг, как Колумб, всецело принадлежит Средневековью. Поскольку европейское Средневековье, несмотря на единую шапку своей религиозно-идеологической системы, не менее, если не более, чем любая иная эпоха, неоднородно, для понимания начала европейского книгопечатания существенно, какую позицию в той эпохе представлял его изобретатель, Йоханн Гутенберг, своим изобретением положивший в ней начало Нового времени. Просветительское назначение изобретения, просветительское направление печатной деятельности Гутенберга из средневековой структуры, из той роли, какая в ней принадлежала книге, из сложившейся в предшествующий изобретению и совпадающий с началом книгопечатания период идеологической и социальной ситуации выводится почти как алгебраическая формула. Сущность же всякого Просвещения — в признании за каждым права не вообще на знание как таковое (в школы и университеты и в Средние века принимали, как правило, без социальных ограничений), а на самостийное познание основ своего бытия, как они рисуются данной эпохе, и в каждом человеке — способности к их постижению. Это явление отвечает массовому пробуждению самосознания в социальных слоях, авторитарно управляемых и так или иначе, хотя бы духовно, угнетаемых. Значение периодов Просвещения в том, что они отрабатывают идеологические обоснования будущей революции и социального переустройства, опровергают «святость» господствующих институтов. Это Просвещение в эпоху, когда жил Гутенберг, шло не от светского знания (и распространение гигиенических, технических, исторических и иных фактических знаний само по себе с равным успехом может служить антипросвещению, фашизм тому лучший пример) и не от восторгов — вовсе не демократических — перед языческой античностью, легко применявшихся к прославлению власти светской и церковной. Это Просвещение касалось того, что по тогдашним представлениям составляло основу человеческого бытия — отношение человека к богу, ближнему и «миру», его пути к «вечному спасению». Тем самым «любовь к людям» просветителей того времени заключалась в том, чтобы проповедовать всем немногочисленные и в основном неизменные источники познания этого пути. Только перед задачей этого Просвещения — дать каждому человеку книги, ведущие к «вечному спасению», — развитая и вполне жизнеспособная система книгописания была наглядно бессильной: длительный труд, результатом которого был каждый раз один список, мог удовлетворить лишь нужды небольшой и в основном имущей или ученой части «христианского человечества», оставляя другую, значительно большую его часть во власти духовенства, занятого «мирскими делами», стяжательством и своекорыстно искажающего «божье слово». Идее этого Просвещения в ее столкновении с умом и умением ремесленно-техническим Европа и обязана изобретением книгопечатания. И потому оно могло произойти лишь в тот особый и недолгий период равновесия — равновесия между латинской и национальной традициями, между социальными силами тогдашней Германии, на фоне сложившейся в ней революционной ситуации и патриотического пробуждения. Неслучайно стимул к нему возник именно в Германии. Для Франции и Англии «всехристианские» задачи уже были оттеснены национально-государственными. В Италии при всем ее блистательном расцвете не было объединяющей все слои сквозной идеи. Национальное самоутверждение здесь было привязано к комплексу возрождения Римской империи, что всеобщим стимулом к Просвещению стать не могло, ибо народных масс не учитывало. По социально-идеологической своей безопасности (и даже выгодности) изучение языческой античности и смогло так процвесть, одеянием буржуазной революции античность стала лишь с XVIII в. Религиозное просвещение и стоявшая за ним идея общества-церкви касались каждого человека, всех классов, любого народа. Конечно, в нем тоже шло свое идейное и социальное расщепление: ad pauperum utilitate — «для пользы бедных» будет готовить тексты официальной римской печатни и Андреа Бусси — ученый библиотекарь папы Павла II. Что Гутенберг при своих технических поисках не помышлял о духовном перевороте, неверно: духовный переворот и был целью мистического просветительства, только мыслился он не как секуляризация, а как сакрализация всякого познания (включая и научное — в постижении божественной связи явлений), как очищение человечества через совершенствование каждого на «пути к спасению», почерпнутом в «священном писании» — и претворенном в действие. Таков был субъективный смысл подвига Гутенберга, отвечавший реальной во всех слоях (но, конечно, не во всех людях) потребности найти свою тропинку на этом пути. В смысле распространения религиозного знания среди мирян можно говорить об «обмирщении культуры» как стимуле к изобретению книгопечатания. И о гуманизме: мистическое признание за каждым человеком возможности познания бога и контакта с ним было одним из признаков и движителей европейского Возрождения.

Распространение книгопечатания шло от других основ. Сам Гутенберг изначально, современники — после достижения, с одной стороны, большого издания, с другой — мелких шрифтов — усмотрели в типографии универсальный способ делать любые и в любом количестве книги, т. е. технику, безразличную к своему употреблению и к побуждениям владеющих ею людей, ограниченную лишь экономическим фактором (и цензурой). Весь веками отобранный запас латинской — международно, множественно, постоянно обращавшейся книжной письменности на потребу ученых, образования, клира словно ждал типографского производства. Небогатых оно избавляло от собственноручного переписывания. Протеста писцов в XV в. не слышно: работавшие на богачей и знать остались при своем, кто не мог обзавестись собственным делом, шел в наборщики, в корректоры, что в целом вряд ли лучше оплачивалось, но имело плюс — множественную пользу труда. Шлюзы открыли почти одновременно — печатня «Католикона», Фуста с Шеффером, Ментелина. И этот поток стремительно нарастает — со своими национальными и местными особенностями, с некоторой специализацией отдельных фирм, с конкуренцией международной, межгородской, между печатниками. На первых порах почти повсеместно среди печатников преобладают немцы. «Выброс» типографов из Майнца в другие города и за Альпы часто связывают с майнцской катастрофой 1462 г., что в отдельных случаях, быть может, верно, но главная причина была в ином: быстро оправившиеся от катастрофы Фуст и Шеффер даже епископскую типографию во главе с Гутенбергом вытеснили в Эльтвилль, и далее даже неконкурентные Шефферу типографы здесь появлялись сперва спорадически и до конца века их было всего 4, что (вместе с подвластностью архиепископу) не дало Майнцу выйти не то, что в международные (здесь подавляющее первенство захватила торговая Венеция), а в германские ведущие типографские центры: Страсбург, Базель, Нюрнберг, Аугсбург, Кельн играли не в пример большую роль. В целом же по числу немецких печатников в других странах (их не меньше, чем в самой Германии) видно, что в немецких землях было почти постоянное перепроизводство типографских умельцев, которое не одних бедняков побуждало искать удачи вовне, где им, даже после появления национальных печатников, благоприятствовала еще и слава книгопечатания как собственно немецкого искусства. И естественно, что, кроме немногих случаев (пример — Нумейстер, выпустивший в Фолиньо первое издание Данте), печатники независимо от своей национальности, если дело не шло об издании заказном, брались, как правило, за традиционные, постоянно спрашиваемые объекты. О собственной «издательской программе» можно говорить лишь в немногих случаях. Самые известные примеры: Ратдольт в Венеции и Аугсбурге (в основном математические и астролого-астрономические тексты); в Венеции же — Альд Мануций в своем эллинистическом и в целом — учено-просветительском направлении, как бы в противовес тому массово-гуманистическому книжному товару, которым забрасывали международный рынок венецианские коммерческие фирмы. Своеобразие флорентийского репертуара отражает лишь особенности — сперва медицейского мира, затем — его крушения в диктатуре Савонаролы, хотя его проповедь (общества-церкви) и гибель особый резонанс получили благодаря флорентийской печати. Пример избранного печатниками народно-просветительского направления (частью в сочетании с латинским репертуаром), виден в Аугсбурге (см. гл. IX). Оно же определило начало глаголического (1483) и кириллического (Краков 1491, Цетинье 1494) славянского книгопечатания. Примеры эти не единственны, но в целом в печати XV в. доминирует традиционный латинский состав.

Безразличие техники и предпринимательства к объекту своего приложения, тенденция к максимальной унифицированной повторности постоянно корректировались рынком. Перенасыщение его повторными названиями в сходном оформлении снижало сбыт, грозило разорением. И это заставляло искать актуальностей, новых объектов, обновления старых путем приложения дополнительных статей, новых комментариев, нового оформления и т. п. Эволюции облика книги в XV в. и последующих столетиях под воздействием печатной техники и книжной торговли неоднократно уделялось внимание (в частности, В. С. Люблинским в работе «Ранняя книга как ступень развития информации»). Тема эта не исчерпана, но здесь достаточно отметить, что для вещного воплощения книги законы технического производства — максимальной экономии и упрощения задачи — лимитировались лишь развитием самой техники, читательскими навыками и вкусами каждой эпохи: тот сведенный к минимуму необходимых элементов и к предельному удешевлению и упрощению производства предмет, какой связывается с понятием Книга для нас, — логический итог изобретения Гутенберга. В отношении книги как духовного фактора множественность тиражей, возникшая из общности западноевропейского культурного наследия, из унифицирующих тенденций средневековой идеологической структуры, благодаря корректировке рынком (т. е. духовными интересами людей) привела к тому, что печать XV в. охватила почти всю действенную для западного позднего Средневековья письменность и под конец открыла путь современным, уже писавшим для печати авторам, а в итоге — ко все возрастающему разнообразию в составе, адресате, жанрах, направлениях книжной письменности. Значение книгопечатания как «вторжения техники в область духа», с точки зрения нашей эпохи, учитывая происшедшие с его изобретения общественные, идеологические, научно-технические перевороты, и шире и больше, чем быть орудием идеологической борьбы или носителем информации. Благодаря многократной тождественности тиража, оно знаменовало переход от текучей рукописной и устной преемственности к стабильной, фиксированной; расширяя ареал единовременного воздействия всякой письменности, убыстряло реакцию на нее, следующий — большой или малый — шаг развития (устарение предшествующего этапа), т. е. стало ферментом и катализатором движения культуры. Оно стало и зеркалом этого движения, памятью человечества: обеспечив возврат к прошлому письменному наследию и возможность нового, незамутненного отошедшей злобой дня его прочтения — залогом постоянно обновляющейся, хотя бы через отталкивание, связи людей и человеческой культуры не только в пространстве, но и во времени.

Берков П. Н.и Варбанец Н. В.Современное состояние гутенберговского вопроса. — Труды ЛГБИ им. Н. К. Крупской. Вып. IV. Л., 1958, с. 219–228.

Бирюкович В. В.Становление феодализма. — Л., 1937.

Варбанец Н. В.Современное состояние гутенберговского вопроса (итоги изучения первоисточников). — В сб.: 500 лет после Гутенберга. М., 1968, с. 67–143.

Волк С. С.Карл Маркс и Фридрих Энгельс о печатном слове. — То же, с. 27–46.

Горек Ф. К,К истории книгопечатания в Чехии. — В сб.: Книга, 2, с. 275–285.

Грабарь В. Э.Вселенские соборы западно-христианской церкви и светские конгрессы XV века. — В сб.: Средние века, № 11. М. — Л., 1976, с. 253–277.

Гуревич А. Я.Категории средневековой культуры. — М.: 1972.

Зданевич Б. И.Provinciale Romanum. Невідоме видання Иоганна Гутенберга. — Киів, 1941.

Зилинг Э. В.Актовое свидетельство о процессе Фуста против Гутенберга. (Перевод с комментарием). — В сб.: 500 лет после Гутенберга. М., 1968, с. 370–387; ее же: Актовые свидетельства о жизни и деятельности Иоганна Гутенберга. — В сб.: Книга. 22, с. 185–198. (Обзор); Акты страсбургского процесса 1439 г. «Братья Дритцен против Гутенберга». (Перевод с комментарием). — В сб.: Книга и графика. М., 1972, с. 55–67; Жизнь и деятельность Иоганна Гутенберга. (Актовые свидетельства и ранние источники). Автореф. дис. — М., МПИ, 1969.

Капр А.Отношения между Иоганном Гутенбергом и Николаем Кузанским. — В сб.: Книга и графика. М., 1972, с. 48–54.

Киселев Н. П.Изобретение книгопечатания и первые типографии в Европе. — Ист. журнал, 1940, № 9, с. 77–89; его же: Неизвестные фрагменты древнейших памятников печати Германии и Голландии. — М., 1961.

Колесницкий Н. Ф.«Священная Римская империя»: притязания и действительность. — М., 1977.

Конрад Н. И.Об эпохе Возрождения. — В сб.: Литература эпохи Возрождения. М., 1967, с. 7–44.

Люблинский В. С.На заре книгопечатания. Л., 1959; его же: Научное значение инкунабулов. — БАН СССР. Каталог инкунабулов. Л., 1963, с. 3–40; Подвиг Гутенберга. — В кн.: Люблинский В. С. Книга в истории человеческого общества. М., 1972, с. 62–84; Производство книги в прошлом. — Л., 1940; Ранняя печать как ступень развития информации. — В сб.: 500 лет после Гутенберга. М., 1968, С. 144–238.

Меринг Ф.Об историческом материализме. — Пг., 1919.

Немировский Е. Л.Начало славянского книгопечатания, — М, 1971.

Нессельштраус Ц. Г.Первые иллюстрированные книги (издания Альбрехта Пфистера в Бамберге). — В сб.: Книга и графика. М., 1972, с. 78–88.

Поршнев Б. Ф.Феодализм и народные массы. — М.: 1964.

Смирин М. М.К истории раннего капитализма в Германских землях (XV–XVI вв.). — М., 1969; его же: Народная реформация Томаса Мюнцера и Великая крестьянская война. — 2 изд. испр. и доп. — М.: 1971; Очерки истории политической борьбы в Германии накануне Реформации. — М., 1954.

Энгельс Ф.Заметки о Германии. — Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. М., 1961, т. 18, с. 571–578; его же: К истории первоначального христианства. — То же. Т. 22, с. 465–492; Крестьянская война в Германии. — То же. М., 1956, т. 7, с. 343–437; Предисловие ко второму изданию «Крестьянской войны в Германии». — То же. М., 1960, т. 18, с. 412–420.

Altmann U.Das Missale speciale (Constantiense) und der Gesamtkatalog der Wiegendrucke. — Sddr. aus: Deutsche Staatsbibliothek. Vortr"age, Berichte und Dokumente zur Dreihundertjahrfeier 23–28. Oktober 1961. Berlin, 1961.