Чтение онлайн

Огромный дом Марка Лициния Красса, богатейшего в Риме человека, чьё состояние оценивалось в двести миллионов сестерциев, находился на Палатине — древнем «квадратном Риме» — цитадели римской знати и простым горожанам казался неприступным и величественным. Построенный на месте древнего этрусского храма, дом Красса походил на дворец из белого марпесского мрамора, где были и фрески, и изысканная мебель, и дорогая утварь, и редкие статуи. В Риме говорили, что Красс собрал в своём доме богатейшие коллекции, которые он скупил за бесценок или выпросил себе в дар во времена проскрипций Суллы [67] .

Час был поздний. В доме царила тишина — все давно спали; только в таблинии горел свет и иногда слышался какой-то шорох. Пламя лампиона бросало на всю стену тень, которая плясала и корчилась, между тем как человек, окружённый восковыми табличками и папирусными свитками, сидел почти неподвижно.

Хозяин дома, справедливо прозванный своими соотечественниками Богачом, внимательно просматривал векселя, долговые расписки и прочие деловые бумаги; иногда он то тяжело вздыхал, то бормотал что-то себе под нос — и при этом лицо его мрачнело. Отобрав листы с подписью Сергия Катилины, которые попадались ему чаще других, Красс сердито смял их в кулаке.

Луций Сергий Катилина являлся одним из тех, кто должен был оплатить все свои счета по самой высокой цене. Снабжая его золотом и негласно подстрекая к мятежу, Красс мечтал приобрести диктатора-должника. Но Катилина обманул все его расчёты. Высланные сенатом легионы разбили армию мятежников, а их предводитель был убит в последнем бою. Катилина проиграл; Крассу удалось выйти сухим из воды, хотя Цицерон, выступая в сенате, не раз намекал на его причастность к заговору…

В ту пору будущее казалось Крассу ещё более тёмным, чем нависшее над Римом свинцово-серое зимнее небо. Он не сумел извлечь выгоду из заговора Катилины; он без пользы потратил на него кучу денег, подвергал себя опасности без всякого результата. На что ему было рассчитывать? И смел ли он появляться в курии, когда там, после намёков Цицерона, на него косо смотрел каждый второй сенатор?..

А потом положению Богача стала угрожать новая опасность: из Азии с армией возвращался Гней Помпей — его давний соперник в борьбе за место первого человека в Риме. В сенате шли о Помпее всевозможные слухи, и ещё до его прибытия поднялось смятение, так как многие patres опасались, что доблестный полководец поведёт своё войско на Рим и установит твёрдое единовластие. Красс, взяв с собой семью и деньги, уехал из Города, своим решением вызвав у сенаторов недоумение и усилив царившее среди них смятение. Одни говорили, что он испугался, другие считали, что он поступил так, желая дать пищу клевете, чтобы разжечь зависть к Помпею.

Богач же, затаившись на своей загородной вилле, выжидал. Он знал, что, как только в Рим из Дальней Испании вернётся Цезарь, весы власти качнутся в противоположную от Помпея сторону. На этот раз его расчёт должен был оказаться верным. Если бы не поручительство Красса, Цезарь ни за что бы не вырвался в свою провинцию: кредиторы не отпускали его и собирались привлечь к суду. Таким образом Богач снова заполучил должника с безмерным честолюбием и упорством в достижении целей. А главное: сила и энергия Цезаря были нужны Крассу для борьбы против Помпея.

Однако, прибыв в Рим, Цезарь вместо того, чтобы принять сторону Красса, рядом с ними обоими поставил Помпея. Более того, ему удалось примирить давних недругов и взамен прежней вражды соединить их узами триумвирата…

Снова тяжело вздохнув, Красс откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Что ж, надо признать, Цезарь превосходно уладил дела в государстве, слив из всех троих непреоборимую силу, лишившую сенат власти. Уступив Цезарю в одном, Красс тем не менее считал себя в остальном выше него. Как и выше Помпея. И потому посчитал себя уязвлённым тем, что Цезарь, не посоветовавшись с ним, объявил Помпея принцепсом сената до конца своего консульского правления…

Неожиданно в мёртвой тишине ночи кто-то нетерпеливо забарабанил в дверь. Красс нехотя, с ощутимым усилием поднялся на ноги и отпер её, впустив в таблиний позднего гостя. Это был молодой Пульхр из патрицианского рода Клавдиев, один из многочисленных должников Богача, который ради списания хотя бы части долга не гнушался выполнять любое поручение своего кредитора.

Стремясь заполучить должность народного трибуна, потомственный аристократ Клавдий актом усыновления простолюдином Фонтеем перешёл в плебейское сословие и стал зваться Клодием. Ни для кого не было тайной, что этому активно содействовал Цезарь. Простые горожане недоумевали: как мог Цезарь помогать человеку, который его оскорбил в его же собственном доме? О скандале, случившемся в день священнодействия в честь Доброй богини, когда Клодия поймали в доме Цезаря, не забыли даже спустя два года. Небывалое святотатство всколыхнуло Рим, но Цезарь не настаивал на наказании Клодия ни как обманутый муж, ни как великий понтифик [68] . Поговаривали, что он использовал громкий скандал для развода с надоевшей женой. И когда обвинитель спросил его о причине развода, Цезарь с достоинством ответил, что на его жену не должна падать даже тень подозрения. Однако многие в сенате думали иначе: Цезарь поступил так из угождения народу, желавшему спасти Клодия. Кроме того, бунтарь и любимец плебеев мог оказаться полезным в будущей карьере Цезаря…

— Привет тебе, о Мидас [69] Рима! — воскликнул Клодий, картинно вскидывая руку, как если бы он играл в греческой трагедии. — Рад видеть тебя в добром здравии! Но скажи, к чему, однако, такая спешка? Что вынудило тебя послать за мной в столь поздний час? Ты что-то задумал, верно?

Вместо ответа Красс молча извлёк из вороха свёрнутых папирусов один из свитков и небрежно бросил его Клодию.

— «О консульстве», — нарочито торжественным тоном возгласил Клодий название речи и затем, скривившись, прочёл имя автора: — Марк Туллий Цицерон…

Быстро пробежав глазами содержание свитка, он поднял скучающий взгляд на Красса и голосом обречённого на пытку спросил:

— Я должен всё это немедленно прочесть?

Красс снова не удостоил его ответом и, деловито потянув носом, сразу перешёл к практической цели этой встречи:

— Прежде Цицерон ограничивался намёками, теперь же перешёл к прямым обвинениям. В этом своём трактате он недвусмысленно винит меня, а заодно Цезаря, в причастности к заговору Катилины. С ним стакнулся и Катул. Ну, от Цицерона другого ожидать не следует: ныне он находится в положении утопающего, который хватается за соломинку. Но его могут поддержать другие сенаторы. Цезарь освободил из-под стражи Катона и, хотя выслал его из Рима, тем не менее развязал сенату руки. Бибул продолжает марать бумагу бичующими Цезаря эдиктами, распространяя скандальные подробности из личной жизни консула. Через места, где они выставляются, нельзя пройти из-за скопления людей, которые их читают! Модные поэты — «неотерики» — пишут на него злые эпиграммы, а мим Лаберия о «лысом развратнике» даже был сыгран и, как я слышал, имел большой успех.

Весь в пылу негодования, Красс вскочил со своего места и тяжёлыми шагами начал расхаживать перед Клодием.

— А что же сам Цезарь?! — патетически воскликнул он и вдруг, переключив внимание на винные пятна на тоге Клодия (проклятый пропойца, небось, снова торчал в какой-нибудь грязной попине [70] в компании всякого сброда!), умолк.

— И что же Цезарь? — переспросил Клодий, не дождавшись продолжения столь эмоционально начатой речи.

Красс нахмурился, пожевал губами и попытался снова сосредоточиться.

— Наш консул не обращает внимания на сплетни и продолжает ублажать чернь бесплатным хлебом, гладиаторскими боями и прочими зрелищами, — продолжил он сердитым голосом. — Ведёт переговоры с варварами и таскается по вонючим переулкам Эсквилина и Целия. Плебс ликует, а новые прихлебатели Цезаря вопят на форумах, что время Помпея и Красса прошло. Но неужели я один понимаю, что подобные лозунги только вредят нашему общему делу? Теперь у сената появится надежда на ослабление и распад триумвирата. И этим, как я уже говорил, спешит воспользоваться себе во спасение Цицерон…