Чтение онлайн

Юлию словно кулаком в грудь ударили. Даже себе она не могла бы толком объяснить, отчего ей вдруг стало трудно дышать. Неужели она думала, что любовь Квинта будет принадлежать ей одной? Что он никогда не коснётся другой женщины и больше никогда не произнесёт слов, которые говорил только ей? Был ли он так же нежен с Помпеей как когда-то — с ней? И кем была для него Помпея — женой, навязанной обстоятельствами, или возлюбленной? Чем больше Юлия старалась представить, что Квинт равнодушен к Помпее, тем сильнее в этом сомневалась. Теперь он с каждым днём будет становиться всё более далёким, чужим, и в конце концов она потеряет его навсегда. Это было невыносимо больно, слёзы закипали у неё на глазах…

— Так вот, оказывается, по какой причине я уже два раза на этой неделе вижу его во сне, — только и произнесла она, прикрыв глаза ресницами.

— Что держишь в уме, то и видишь во сне, — как будто поддразнивая её, улыбнулась Атия. — Не смущайся — я же не чужая тебе… Я все твои тайны знаю и в сердечке твоём, словно в открытой книге, читаю…

— Это неправда, — тихо сказала Юлия, по-прежнему не поднимая взгляда. — Я совсем не думаю о Цепионе. У меня есть муж, которого я люблю; Квинт теперь тоже не один…

— И всё же ты ревнуешь его, Юлия! Порой мы, женщины, такие… как бы верно сказать?.. — собственницы. Даже если сами нарушаем верность, мечтаем, чтобы нас прощали и любили вечно…

Лукаво улыбнувшись своим словам, Атия помолчала, а потом, приняв озабоченный вид, спросила у Юлии:

— А что же вы с Помпеем? Не торопитесь стать родителями? Но ему-то, может, всё равно: Муция троих успела родить. Однако ж у тебя как раз тот возраст, чтобы стать матерью… Не будешь сердиться, если я спрошу, по-прежнему ли Помпей так великолепен в постели, как о том говорили все его женщины? Может, причина в том, что он уже не способен иметь детей — в силу возраста и вызванных этим изменениях?

Краска бросилась в лицо Юлии. Едва сдерживая негодование, она ответила:

— У меня нет опыта в таких делах. Мой муж — мой первый и единственный мужчина, мне не с кем его сравнивать. Но могу тебя уверить в одном: ему ничто не мешает иметь детей.

— Тогда будем надеяться!

— Послушай, Атия, я замужем всего семь месяцев и думаю, что ещё рано тревожиться.

— Если не понесёшь до февраля, поведу тебя на праздник Луперкалий [72] . Выйдешь навстречу жрецам и подставишь обе руки под удары их косматых шкур. Говорят, что это облегчает роды беременным, а бездетным помогает понести.

Слова эти Атия проговорила тоном, не допускающим ни малейших возражений, будто решала за Юлию на правах старшей, чуть ли не устраивала её судьбу.

Юлия повернула голову, как бы желая получить поддержку у Аврелии, которая стояла в нескольких шагах от внучек, скрестив руки на груди. Однако ей не удалось перехватить взгляд Аврелии: внимание пожилой матроны было приковано к вошедшей в атрий новой участнице священнодействий.

Это была совсем молоденькая девушка, скорее подросток, тонкая и хрупкая, как весенний стебелёк. Узенькое, трогательное личико, полускрытое покрывалом, носило следы бессонницы и слёз. Это была Туллия, единственная дочь Цицерона.

— Мистерии Доброй богини — для замужних матрон, — обратилась к ней Кальпурния, нахмурив подкрашенные сурьмой брови. — Тебе здесь не место, Туллия…

Но девушка как будто не слышала её.

— Кальпурния! — вскричала она голосом, полным скорби и отчаяния. — Именем богов, взываю к тебе с мольбой о заступничестве и сострадании! Поговори со своим мужем — пусть он защитит моего отца от этого разнузданного безумца Клодия, пусть отменит постановление об его изгнании и вернёт нашей семье имущество, которое растащили пособники Клодия!

Кальпурния с видимым неудовольствием выслушала эту просьбу; её раздражало, что девушка своим вторжением нарушила торжественность обстановки в её доме; что праздник, к которому она так долго и тщательно готовилась, омрачён столь досадным событием.

— Откуда ты взяла, что я должна требовать чего-то у своего мужа? — высокомерно произнесла она. — Я не вправе решать такие важные вопросы, как отмена законов, и уж тем паче меня не уполномочивали защищать тех, кто ставит под сомнение деяния моего мужа.

Туллия обвела присутствующих в атрии женщин ищущим взглядом и, остановив его на Юлии, в мольбе протянула к ней руки.

— Ты же тоже дочь, ты должна чувствовать, каково это — потерять отца!

— Пойми меня, — слабо возразила Юлия, — Цезарь — отец и Цезарь — консул — это два разных человека… Я не могу влиять на государственные решения…

Неожиданно Туллия изменилась в лице, как будто его исказила судорога.

— Трусы! — вскричала она в исступлении. — Все трусы! Сенаторы, всадники… и вы тоже! В Риме больше не осталось смелых и честных людей! В этом городе живут одни слюнтяи и подхалимы!

И она зарыдала, вздрагивая худенькими плечиками, не стыдясь своих слёз и своего унижения.

— Туллия, милая, ради всех богов, успокойся… — просила её Домиция, почтенная возрастом и знатностью матрона.

Но девушка оттолкнула её руки, взглянула на Юлию, затем на Кальпурнию и хриплым голосом выкрикнула:

— Я проклинаю вас… вас обеих на бездетность! Пусть ваши дети никогда не родятся, чем познают горе разлуки с отцом!

Удар попал прямо в цель, и Юлия, охваченная страхом, молча поникла.

По знаку Кальпурнии рабыни увели заплаканную Туллию прочь, и в наступившей тягостной тишине все услышали вздох Сервилии.

— А ведь в праздник Доброй богини любое пожелание, произнесённое вслух, становится пророчеством, — пробормотала она.

И многим в тот миг почудилось, что на лице её промелькнула злорадная усмешка.

Флора бывала с Метеллом всюду: ездила на виллы его братьев (род Метеллов славился многодетностью) на фамильные торжества, на весёлые пирушки к его друзьям. Среди последних было немало сенаторов — мужей, облачённых властью и наряду с этим обременённых пороками простых смертных — и они очень любили развлечения.

Но в этот день последних ид [73] уходящего года всё было иначе: никаких музыкантов, никаких танцовщиц, никаких горячительных напитков. Несколько необычно, но и понятно: люди собрались для серьёзного разговора, а вино после ужина (как и возбуждающая музыка и обнажённые тела танцовщиц) чересчур пьянит головы. Это было на тибурской вилле Цецилия Метелла, и, кроме Флоры, там не было ни одной женщины.

— … Итак, Юлий Цезарь достиг цели своих желаний, — говорил претор Гай Меммий, и его пронзительный взгляд скользил по лицам собравшихся. — Избавился от своих самых опасных противников и вынудил сенат уступить его требованиям…