Чтение онлайн

Катон метнул в сторону Помпея быстрый гневный взгляд и повернулся к Цезарю.

— Но какую жертву ты потребуешь взамен? Повергнув к стопам Рима весь мир, не захочешь ли ты увидеть поверженную у твоих ног республику Рима?

Не дожидаясь ответа, Катон окинул курию своими суровыми глазами и громко сказал:

— Я выступаю против предложения консула Цезаря!

— Мой голос — «за». — Помпею пришлось — для пущей убедительности — стать рядом с Цезарем. Теперь они оба стояли на середине зала — лицом к лицу с сенатом.

Заявление Помпея вызвало у Катона сильное негодование.

— Как можно и дальше терпеть этих людей, которые брачными союзами добывают высшую власть в государстве и с помощью женщин передают друг другу провинции, войска и должности! — вскричал он, выступая вперёд.

Лицо его побагровело, словно вся кровь прихлынула к щекам и даже лбу; ноздри узкого горбатого носа гневно вздрагивали; глаза сверкали холодной яростью.

Едва уловимым движением руки Цезарь велел ликторам взять Катона под стражу, пока другие сенаторы не поддержали его. Но тот, видимо, не собирался уступать столь легко.

— Берегитесь, отцы! — Его страстный голос снова завладел вниманием зала. — Берегитесь, или скоро вы будете посыпать головы пеплом запоздалого раскаяния! Республика гибнет! Республика — на краю пропасти!

И тут раздались крики. Приверженцы Катона вскакивали со своих мест, размахивали руками, даже грозно потрясали кулаками, однако ни один из них так и не пришёл ему на выручку.

Ликторы Цезаря уже выводили Катона из курии, когда он обернулся на пороге и, показывая пальцем на Цезаря, который спокойно наблюдал за всем происходящим, пронзительно крикнул:

— Взгляните на будущего тирана! Увы, увы, Риму!

Свадьба Юлии обозначила собой резкий поворот в судьбе Рима, всей Италии и, конечно же, в судьбе Квинта Сервилия Цепиона.

У него на глазах любимая девушка стала женой другого — в тот день рухнула, рассыпалась в прах самая светлая мечта его юности. Затаив обиду на Цезаря, он, однако, по-прежнему оставался среди его верных сторонников и даже был его главным помощником в борьбе против Бибула. Причина его решения была проста: пока он принадлежал к кругу друзей Цезаря, он был вхож в его дом и, следовательно, имел надежду увидеться с Юлией. Томясь тоской по ней, он искал встречи с ней, как измученный жаждой путник ищет заветный ручей.

— Думаешь, я не догадываюсь, отчего ты дома бываешь реже, чем у Цезаря?.. Я ведь не слепая, Квинт! Я знаю, я чувствую… Ты всё ещё любишь её, — со слезами говорила ему Помпея каждый раз, когда он оставлял её одну в их доме на Палатине.

В их доме… Помпея стала в нём Гаией через несколько дней после свадьбы Юлии. Всё произошло быстро, без излишней роскоши и шума; сами новобрачные не хотели привлекать внимание толпы: они не были обручены и боялись насмешек. Отец невесты прислал щедрые дары; он был любезен — особенно с зятем — и весел, в отличие от брачующихся. Юлия, сославшись на недомогание, на свадьбу Цепиона не пришла…

— Не жди меня, — бросил Квинт небрежно, отворачиваясь от ищущей его взгляда Помпеи. — Я приду поздно. Сама понимаешь, дела в сенате…

— До утра? — В голосе Помпеи звучала злая ирония.

— Моя несравненная Елена Прекрасная [63] , ты почаще заглядывай в зеркало и тогда, может быть, поймёшь, отчего заседания сената так затягиваются, — с жестокой насмешкой отозвался Цепион. Он взглянул ей прямо в лицо и криво улыбнулся.

Помпея и вправду подурнела и похудела после свадьбы; строгая стола [64] болталась на ней, как на жерди; черты лица заострились; возле рта залегли морщинки, вокруг глаз — лиловые тени. Вся какая-то неприкаянная, потерянная…

В Цепионе снова разгорелась злоба, заглушив вспыхнувшее на мгновение сострадание и непонятные угрызения совести. Это печальное, бесцветное существо, которое он вопреки своему желанию назвал своей Гаией, пыталось удержать его подле себя, пыталось влюбить его в себя. Она хотела бы — и он знал это — стать его тенью; она мучила его своей назойливой любовью и просила у него то, чего он дать ей не мог.

— Я буду ждать тебя, Квинт, — сказала Помпея с неожиданным упрямством, — слышишь? Я не сомкну глаз до тех пор, пока ты не вернёшься.

Её слова взбесили Квинта ещё больше. Она говорила покорно и в то же время требовательно, и ему вдруг захотелось ударить её. Но он сумел совладать с собой и, сжав кулаки, сцепив зубы, выбежал из дома.

Он был сам себе противен; он всё ещё злился на себя, на Помпею, на ту горькую ночь. В воспоминаниях всё, что произошло тогда, выглядело уродливо и убого — и запах земли, и плевки поцелуев, и горячие несвязные слова — и, когда он думал об этом, стыд и отвращение, как дурнота, овладевали им. Он винил себя в слабости, но ещё больше винил Помпею…

— …Эй, красавчик, хочешь пойти со мной? — Игривый голос заставил Цепиона замедлить шаг.

Он вскинул голову и только тогда понял, что ноги сами привели его в тот квартал, где произошла та встреча с Помпеей… той его несчастной, одинокой ночью…

Цепион молчал, внимательно разглядывая стоявшую у дверей лупанария белокурую женщину, которая улыбалась ему, зазывающе выпятив пышную грудь. Он смотрел на неё и ощущал, как медленно и неудержимо пробуждается в нём тоскливое желание обладать женским телом: с тех пор, как Помпея заняла место хозяйки у очага в его доме, он ни разу не возлёг с нею на супружеское ложе.

— Пойдём! Ты не пожалеешь. — Куртизанка была так же настойчива, как и соблазнительна.

— И ты поможешь мне излечить мою тоску? — хрипло спросил Цепион, глядя на неё исподлобья хмурым недоверчивым взглядом.

— Клянусь Приапом и Венерой Эрицинской, со мной ты позабудешь все свои горести и беды! — Она взяла его за руку и подалась к нему всем телом. — Ведь это моё ремесло…

… Квинт встал, потянулся и, зевнув, взглянул на женщину, лежавшую с закрытыми глазами и лёгкой усмешкой в уголках губ. Взглянул на неё, как на нечто бесчувственное, отстранённое, дерево или животное. Недоумённо покачал головой: совсем недавно — всего несколько мгновений назад — она дарила его бурными ласками, а теперь у него осталось только чувство неловкости, даже стыда оттого, что он здесь, в лупанарии, и разглядывает куртизанку, совершенную и порочную в своей наготе.

— Не уходи, — вдруг проговорила она, открыв глаза. Теперь она смотрела прямо на него, моляще и в то же время призывно. — Останься со мной ещё… хоть ненадолго… Ещё один разок. Я не возьму с тебя денег…

Квинт был изумлён.

— С чего бы это? — спросил он, кривя губы в пренебрежительной ухмылке, которая должна была скрыть его замешательство.

— Ты ещё очень молод и, может, сам не понимаешь, какой силой одарили тебя боги. — Куртизанка казалась ему до смешного серьёзной. — Давно я не встречала в этом городе мужчин, у которых Мутун [65] в чреслах… Любая женщина, если, конечно, она не холодна, как снег на Альбанской вершине, почувствует себя счастливой с тобой… И я прошу тебя: останься…