Чтение онлайн

— Государство больно, и стать в нём первым — не значит быть лучшим, — заметил Цезарь. И чуть погодя, усмехнувшись чему-то, прибавил: — К тому же, коль речь зашла о первенстве, то я, знаете ли, предпочитаю быть первым в провинции, чем вторым в Риме. Ведь это не моя, а Помпея, воинская слава превозносится сенатом до небес, и не меня, а его народ называет Великим.

— Будь терпелив, Гай! — Ватиний наклонился к нему всем телом и по-дружески похлопал его по плечу. — Возможно, недалёк тот день, когда наш Великий сделает шаг, о котором говорят: «от великого до смешного».

И впервые за время разговора сенатор от души рассмеялся, довольный своим каламбуром.

— Ныне — твоё время, Цезарь, — снова заговорил Лепид. — Победами в Испании ты обогатил Рим и, главное, дал возможность обогатиться своим воинам. Несомненно, они проголосуют за тебя на консульских выборах, что обеспечит тебе первенство и победу над противниками.

— Только тебе по силам продолжить дело Мария, — подхватил Ватиний. — Его ветераны давно ждут своего нового вождя. Ты отважен, честолюбив и талантлив как полководец.

— Но, друзья мои, позвольте заметить, что Гней Помпей также талантлив и также загорается при мысли о славе. Сенат позволил ему справить три триумфа: за победу над Африкой, затем — над Европой и последний — над Азией. Разве не создаётся впечатление, будто он некоторым образом покорил весь обитаемый мир?! Народ любит его… Легионы преданы ему… Это в Помпее, а не во мне возродился Гай Марий! Правда, стоящий не против сената, а за него…

Цезарь помедлил и, глядя в сторону Тибра, с грустью прибавил:

— К тому же я не так прочно стою на ногах, как мне того хотелось бы. Даже испанские трофеи не избавили меня от долгов.

Он опустил голову, смущённо теребя шёлковый шнур с кистями, которым слегка подпоясывал свою белоснежную тунику с бахромой на рукавах.

— Катилина поднимал мятеж против сената, не имея за душой ни асса [11] , - резко возразил ему Лепид. — И всё же ему удалось всколыхнуть народ. Главное — это идея, а те, кому будет выгодно поддержать её, и сами отыщутся.

— Не заставить ли Красса потрясти кошельком? — Ухмыльнулся Ватиний. — Не пожалел же он денег для Катилины.

— Ты прав, Публий, — с готовностью поддержал его Лепид. — Ведь в какой-то мере Римом правит золото Красса.

— И легионы Помпея, — прибавил Цезарь.

— Эти две стихии — золото и железо — вместе, но в подчинении у третьей силы, способны сокрушить весь мир, — произнёс Ватиний, обращаясь к Цезарю, который сидел, закусив нижнюю губу. — Иначе говоря, огромная власть будет у того, кто поставит влияние Помпея и Красса на службу себе самому.

— Ни для кого в Риме не секрет, что вражда между ним длится уже много лет, — заметил Цезарь, при этом как бы оживляясь. — Зависть и злоба — эти два чувства не дают Крассу покоя, когда речь заходит о Помпее. Но если бы мне удалось взамен вражды соединить их дружбой…

— Ты мог бы использовать могущество обоих в своих собственных интересах, — продолжил за Цезаря сенатор со значительным выражением лица, но понизив голос. — И незаметно для всех произвести настоящий государственный переворот.

— Полагаю, с Крассом трудностей не будет: достаточно заинтересовать его, разжечь корыстолюбие и алчность, — с азартом подхватил Лепид, быстро, по-лисьи, заглядывая в лица своих собеседников. — Я слышал, из-за твоих, Цезарь, подвигов в Испании, Богача лишила покоя новая неудержимая страсть к трофеям. Посули ему земли дальних провинций — и успех на выборах в консулы тебе обеспечен!

— Что до Помпея, — тихо произнёс Ватиний, взяв Цезаря под локоть, — тут другой интерес; тут человеческие слабости иного характера… Кажется, с недавних пор Помпей принялся обхаживать твою дочь, пытаясь добиться её благосклонности. И напрасно ты усмехаешься, Гай. Я советую не пренебрегать таким зятем.

Наступила короткая, почти неуловимая пауза, после которой Цезарь сказал:

— Моя дочь обручена с Квинтом Сервилием Цепионом. Это благородный молодой человек. Он храбр и предан мне всем сердцем. Он возвратился вместе со мной из испанского похода — и через несколько дней у них с Юлией свадьба.

— Тут нелишне вспомнить, как бывало прежде, Помпей в угоду любимой женщине мог не считаться с державными делами. — Ватиний, казалось, не слышал его слов. — Поверь, Цезарь, при тонко продуманной игре его легко приручить. Твоя дочь умна и очаровательна, и, стоит ей только пожелать, сам Великий в её руках станет послушным и смирным.

— Иными словами, она должна постараться сделать так, чтобы в её постели Помпею не хотелось ни слышать и ни думать о том, что НЕ Юлия, — закончил старый сенатор и устремил свой взор на разгоравшуюся полосу зари.

По ветвям деревьев, окружавших экседру, с шелестом пронёсся лёгкий трепет; где-то хлопнула массивная дверь, раздался шум: это рабы высыпали во двор, грохоча ситулами [12] и сонно препираясь между собою. За городской чертой, у ворот, ударили о медную доску, и протяжный крик: «Просыпайся! Последняя вигилия [13] !» подхватили и эхом разнесли над Семью холмами ночные тресвиры [14] . Так бдительные часовые, издали перекликаясь, точно передавали друг другу пароль, возвещали наступление нового дня.

Юлия пробудилась от ощущения невероятной слабости — из-за неё всё тело казалось невесомым — и дикого одиночества. Ей снова снилась её мать, покойная Корнелия: смерть, хотя и наложила печать вечного безмолвия на уста и заострила черты, не обезобразила прекрасное при жизни, совсем ещё юное лицо; резкие вопли деревянных похоронных флейт; стенания плакальщиц; приглушённые надгробные речи — всё было точно наяву.

Чья-то рука острожно поправила подушку под головой Юлии, коснулась её волос.

— Ты говорил, опасность миновала. Но она снова бредит.

— Я редко ошибаюсь, domina [15] . Болезнь отступила, хвала Асклепию [16] …

Голоса были едва различимы в медленно сползающей пелене, но Юлия сразу узнала их и успокоилась: она не одна. Аврелия, её бабушка, и Агатон, заботившийся о её здоровье с того дня, как помог ей появиться на свет, — они, как всегда, рядом.

Послышался шорох раздвигаемого занавеса — и кто-то тихо вошёл в кубикул [17] .