Чтение онлайн

Вова говорил еще о своих «хитростях», как он ходит в Перцово, к фельдшеру, и подглядывает, как тот лечит. Сначала пристраивался в коридоре у окошечка, вделанного в перегородку, но фельдшер, заметив это, окошечко заколотил. Тогда Вова с улицы стал глазеть в медпункт, следя за таинствами врачевания.

Подошла мать, шугнув ребят:

— Ну, поотошел?

— Угу! — ответил я, оглядывая ее. Лицо у мамы чуть-чуть оплыло, было оно в палевых пятнах, которые дурнили его, и я хотел было уже спросить, не захворала ли она, как вдруг понял, что мама на сносях. Перевел взгляд на Колю-Олю, стоявшего около перегородки. Скоро, дружок, поскребышем будет именоваться другой. И почему-то меня не обрадовало свое открытие.

Между тем мать тормошила меня, приговаривая:

— Вот и дождалась милого сынка, родную кровинку. Но вправду ли оклемался? Уж больно вчера был смур. Вымотала окаянная дорожка. В такие-то малые годы как достается, господи!

Глаза у нее часто-часто замигали, навернулись слезы.

— Мама, не надо, — запросил я, проникаясь прежней жалостью к ней. — Ну чего? Мне хоть бы что! — И, чтобы доказать это, я принялся выжимать катышек бицепсов на левой руке, сгибая ее в локте. — Во, смотри — сила!

Она вытерла слезы.

— Смешной. Боишься слез. А они, дитятко, всю жизнь не расстаются с человеком. Радостей-то больно мало в ней. Мало отпустил нам их господь бог. Знамо, за грехи наши.

— За какие?

— Мало ли грешим, Кузя. Церковь забыли. Батько не помнит, как уж и крестятся. Ономня, в николин день, священника в дом не пустил. Тяжкий это грех, Кузеня, — закачала она головой. — Сказано: без веры, без бога — не до порога. Так-то, дитятко.

— А я слышал от одного, что вера в бога только мешает… — вспомнил я о рассуждениях двухбородого хуторяна из подгородчины.

— Окстись, Кузеня, что ты говоришь, — испуганно замахала на меня мать.

— Верно, мама! — не отставал я. — На бога он чихает, а живет что надо. Первого такого богача, как он, я видел. Честно!..

— Запади, негодный! — посуровела мать.

— Да что ты, мам? — не понимал я. — Силантий тоже не ходит в церковь, а его бог не наказывает. Он что, бог-то, — только за бедными следит, только их наказывает?

— Господи, господи, что с тобой, не узнаю тебя, Кузеня, — сокрушалась мать. — Неуж Иона испортил? Напасти-то какие…

— Никто меня не портил, мама. Я ведь так просто, к слову, — начал успокаивать ее. — Не хочешь про бога — и не надо, не будем. Велика беда!..

Она подняла на меня глаза, все еще очень настороженные, синева в них сгустилась. И опять показалась она мне какой-то не такой, какой я знал ее все время. Уж не напугал ли кто тут ее?

С минуту мы молчали. Потом я спросил, кто приходил ко мне.

— Приходил-то? — как бы очнувшись, отозвалась мать. — А Панко, Шаша…

— Шаша тоже приехал, на праздник?

— Как же, приехал! Овдотье, мамке-то, полушалок привез. Заработал, слышь. Ну, он у родни, у своих.

— Ему можно и похвалиться, — протянул я.

— Похвалиться-то и ты можешь, — взглянула она на меня подобревшими глазами. — Видела твои новые брюки. Форсистые. Спасибо сказал хозяину?

— Вот еще! — буркнул я. И, чтобы мать не стала выговаривать мне, заспешил с вопросами о других дружках: о Николе Кузнецове, Тимке Рыбкине.

Николу мать тоже вознесла. Смышленый парень. «Чижело, верно, его ремесло, но зато и прибыльно».

— А Тимка? — повторила мой вопрос мать. — Этот в городе остался. Слышно, к кому-то в магазин поступил. В мальчики, надо быть. Он не приехал.

«Вот какой «верный-то адресок» у него, — вспомнил я. — Вот так отрицатель!»

— Все устраиваются, сынок, все при деле, — продолжала мать, опять принявшись гладить меня по голове. — С непривыку всем сначала тяжело. Но без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Постараешься — человеком будешь. Вон не послушал меня Лексей и что вышло? Без копейки второй год. Ни себе, ни родителям.

— Выучится — будет зарабатывать, — сказал я.

— Не верю я в это, нет! — запротестовала мать. — При нашей нужде не до факов… Так все добрые люди толкуют.

— Кто?

— А хоть бы та же матушка. Приходила она опосля, когда батько священнику дорожку загородил.

— Нашла кого слушать! — поморщился я, вспомнив, как дядя Миша бранил попа и попадью за несправедливость, и догадавшись, что не кто иной, как попадья и пугала мать. — Думаешь, учитель, Михайло Степаныч, меньше знает? — И я вздохнул: — Эх, если бы и меня он подучил на рабфак!

— Господи, все помешались не знаю на чем! — ужаснулась мать. — А до того, что хозяйство из нужды не может вылезти, и дела нет.

Она обиженно сжала губы и поднялась. А когда ушла, тотчас же ко мне под одеяло снова шмыгнул Митя и заговорщически зашептал, что к маме ходила еще Лабазничиха, питерщица, приезжавшая недавно в Юрово, и все долдонила ей на ухо про папину лавку.

— Про лавку?

— Ага. Велела уговорить папу уйти. И сказала, что в долгу не останется.

Я спросил Митю, знает ли о ходатайках папа, на что братишка ответил, что приходили они тайком.

— Тогда я все скажу. Все! Где папа, в лавке?

Митя кивнул. Я сбросил одеяло, быстро оделся и побежал к отцу. В лавке как раз никого из покупателей не было. Отец укладывал на полках товар, тихонько напевая что-то под нос и время от времени приглаживая коротенькие усы, должно быть, только что подстриженные. Был он в ватнике, в том самом, который сшил из старой солдатской шинели. Увидев меня, заулыбался.

— Встал, отдышался. Дело! Ну, приказывай, чем тебя угостить! — И повел взглядом по полкам, где лежали куски ситца, наборы пуговиц, ящики с гвоздями, хомуты, остановился на бочонке с патокой. — Хочешь? Сладкая.

И поддел целую ложку. Какой же дурак откажется от патоки. Это ж мечта! Ел я ее не торопясь, чтобы продлить удовольствие. А отец, поглаживая усы, кивал:

— Вырос. И в плечах шире стал. Дело! Иона-то как, не обижает?

— Ничего! — солидно ответил я, вытирая липкие губы.

И тут я начал рассказывать то, что узнал от Мити. Отец слушал внимательно. Я видел, как по худому лицу его пробегала тень, как к переносью сходились густые брови. Но, выслушав меня, он неожиданно затряс головой: