Чтение онлайн

Я уже забыл, зачем и вышел из дома. Только когда увидел выскользнувшее из кармана письмо, вспомнил, что мне надо идти к почтовому ящику. Подняв письмо, я взглянул на дом, где оставалась одна малышка, и опять:

— Я быстренько, сейчас…

Где там! Только опустил письмо, как меня окружили друзья пацаны, потащили на речку к заветному валуну загорать. Все они — и Никола Кузнецов, и Шаша Шмирнов, и Панко — похожи были на индейцев — так уже спеклись на солнце, один я был пергаментно-белым. Поэтому Никола немедленно повелел мне:

— Эй, бледнолицый, снимай портки! Камень целиком отдаем в твое распоряжение!

А сам, порывшись в широченном кармане засученных до колен штанов, вытащил измятую, без начала и конца какую-то книжку и объявил, что сейчас станет читать про храбрых индейцев и коварство белых плантаторов.

Ох, и жутко было слушать Колькино чтение. Страх на страхе. Плантаторы ловили индейцев, одних сразу убивали, других бросали в глубокие ямы, где кишели ядовитые змеи. Третьих привязывали к деревьям — отдавали на съедение зверям. Насильничали над женщинами. И все же индейцы, худые, изможденные, не спасались, боролись за свою землю, мстили за каждого убитого. Но мало, ох как мало их оставалось, а войско откормленных плантаторов росло. Захваченных в плен пытали, чтобы выведать тайну. Глазное — у индейцев не хватало оружия.

Никола кусал пальцы.

— Зря мы с батей тогда отнесли патроны в волость. Послать бы их индейцам…

Робкий Шаша восхищенно, во все глаза, глядел на Николу. Перехватив его взгляд, Никола спросил:

— Что уставился?

— Да вот… Ты бы, Коль, мог тайну хранить?..

— А как же!

— Ну, а если тебя тоже бы стали пытать? Не струсишь? Ведь страшно.

— Кто будет пытать?

— Буржуи, эти плактаторы…

— Плантаторы, — поправил Панко.

— И не токо они, к примеру, и наши. Подстерегут и нож к горлу…

— Волков бояться — в лес не ходить! — отрезал Никола, блеснув крупными, с золотинками глазами.

Я верил Николе — он не бросал слов на ветер. Подошел к нему, молча пожал руку.

Домой я прибежал, когда все уже были за обеденным столом. И мать, и отец, и братишки — все глядели на меня вопросительно. Я молча занял свое место. Отец покрутил ус.

— Ну-с, с выздоровлением! — Потом поднялся, достал с полки книжку и протянул мне. — Держи по такому случаю Алексеев подарок — французский учебник.

Я взглянул на книжку. Название напечатано не по-нашему, значит, вправду, французская. С обложки глядели на меня трое мужчин с ружьями за плечами, в фуражках с высокими околышами, в длинных сапогах, усатые, поджарые, боевые. Понял: парижские коммунары. Раскрыв, увидел на первой странице алфавит. Каждая французская буква обозначена и по-русски, вроде перевода. И это сразу обрадовало меня: есть с чего начинать!

Но тут я вспомнил о распечатанном письме и спросил отца, как узнал Алексей, что мне нужна такая книга.

— Догадался и прислал, он же ученый у нас.

Хитрил батя, сам, конечно, сообщил Алексею, ну да ладно.

Захотелось немедленно засесть за учебник. Подучусь — и айда за модными парижскими патронками. Пусть теперь не задается Иона!

На другой день заявился ко мне Никола, откуда-то он узнал о чужеязычной книге. Взяв ее у меня из рук, вперился в незнакомые буквы и дернул головой:

— Не по-индейски?

— По-французски.

Колька провел пятерней по корявому лицу.

— Жалко. Если бы по-индейски, то письмо бы нагрохали им. Не поддавайтесь, мол, действуйте по-нашему. Эх, найти бы индейскую…

Помолчав, он немного оживился.

— Максима Михайлыча я видел. Знаешь, что он сказал?

— Говори!

— Про избу-читальню. В Перцове пристройку к сельсовету будут делать — в ней и откроют. Бревна надо рубить, так просил нас подсобить.

— А ты не врешь? — вперился я в Николу. Тот перекрестился. — Ну так это здорово! Своя читальня, книг-то, поди, сколько будет! Может, появятся и индейские. А еще о чем говорил дядя Максим?

— Про комсомол, — ответил Никола. — Вырастайте, слышь, скорее, готовьтесь.

— Ой, неужто так и сказал? — встрепенулся я.

— А что ты глаза-то вылупил?

Он еще спрашивает? Да комсомольцы в моих мечтах всегда виделись какими-то особенными. Казалось, где нам до них? Положим, Алексей в комсомоле, но ведь он теперь не простой парень, а первый из нашей округи рабфаковец. Недосягаемыми виделись мне комсомольцы, и вдруг эта Колькина весть! Я снова к нему:

— Если не врешь, окстись еще раз?

Вместо ответа он на правах старшего огрел меня оплеухой. Промигавшись, я уже более деловито справился, с каких годов принимают в комсомол.

— Кажись, с четырнадцати.

— Ой, сколько еще ждать. Тебе-то что, ты уж почти вырос. А мне… — Поглядел на Николу. — Может, ты пока один закомсомолишься?

— Нет уж вместе, — решительно отрубил он. — Всей оравой пойдем: я, ты, Панка еще возьмем, Шашу Шмирнова, Ляпу, если она приедет, Тимку…

— Ябеду-то? Неужто забыл, как тебе попало за него? — предостерег я.

Никола подумал и решил, что с Тимкой действительно надо подождать, что вместо него лучше кого-нибудь из девчонок сговорить.

— Кого?

— А хоть делегаткину Нюрку из Перцова.

Нюрка слыла у нас задирой, кого угодно могла и высмеять, но при всем этом была отходчивой, поэтому я не стал возражать.

Решили: терпеливо расти, ждать своего срока до комсомольской поры. Наверное, не так бы скоро замелькали деньки, если бы партийный секретарь не поспешил повести нас в лес — заготовлять бревна для строительства обещанной избы-читальни.

Осенью деревня снова поопустела — по первой, рано выпавшей в этот раз пороше ушли последние отходники. Примолкла «бабья сторонка». Даже крикун Осип Рыбкин с уходом мужиков как бы потерял точку опоры — не подавал голоса: пошуметь-то не с кем было. Конечно, мог бы он вдоволь накричаться с одним Тимкой, но его не было, как ушел прошлой зимой в город, так с той поры и не появлялся в Юрове.

Мы с Шашей уходили в числе последних. Он снова в уездный городок, к своему родичу, я — в приволжскую подгородчину, к Ионе.

Из дружков оставались в Юрове только Николай да Панко. Накануне Никола все охал:

— Скушно будет без вас. Непонятно все-таки, почему у нас так: одной ногой человек стоит здесь, на своей земле, а другой — на чужой. Неужто так всегда будет?

— Папа говорил: отходничество от нужды, — сказал я.

— Так что ей, нужде-то, веки вечные быть?

— Если бы земля родила… — проронил Шаша.