Чтение онлайн

— Ага, выдыхается. — Он передал вожжи Николе, севшему на облучке, и подмигнул: — Шевельни Воронка!

У Кольки загорелись глаза. Таким конем одно удовольствие управлять. Он прикрикнул:

— Выручай, дружок, утри нос форсунам!

Воронок выгнул шею и понесся еще скорее. На повороте, в конце деревни, он настиг Силантьеву повозку, и Никола приказал, как это несколько минут назад ему приказывали:

— Прочь с дороги, кривые ноги!..

Силантий обернулся, глаза у него полезли на лоб. Всего мог он ожидать, только не этого. Какие-то голодранцы обгоняют его. Нет, он этого не допустит! И начал озверело стегать своего коня. Напрасно: Воронок, взметая снег, обдавая им Силантия и притихшего отпрыска, вырвался вперед, понесся во главе потока, под возгласы одобрения высыпавших на улицу теперь уже всех юровцев.

Топников был в настроении. Кроме нас, он еще покатал девчат, молодух, стариков. Силантий же, обозленный, обескураженный, уехал восвояси.

Отец после катанья подошел к Топникову.

— Ну, партиец, не ожидал от тебя такого. Как это называется?

— А просто: и на нашу улицу пришел праздник, — ответил он. — Не все хороводить толстосумам.

Вечером на пруду загорелся огромный костер. Языки пламени, искры до самого неба. И опять все Юрово вышло на улицу. Пели, плясали. И жалко было расставаться с масленицей. Кто-то из молодух затянул было прощальную, сетуя после каждого куплета:

Но мужики в тон им ответили:

А позади уже крики:

— Мыть молодух, смывать молосное…

Визг, шум, свалки в сугробах, град снежков. И снова песня. Теперь про исход зимушки-зимы, про то, как девушки растопят морозы, разметут все дорожки, на которых уже видятся всадники-молодцы. К ним у каждой и обращение:

Вслед за тем уверенный хоровой ответ:

Даль-сторонка? И они рады? Нет, нет, сейчас не задумываться. Сейчас — веселиться! Я подбегаю к костру с длинной тычиной, направляю скатившиеся поленья. Огонь лижет их, а искры взлетают еще выше, к самым звездам. И я вместе со всеми кричу:

Кричу, еще не догадываясь о том, что это догорают и мои золотые деньки.

В чистый понедельник вечером зашел к нам Иона и велел мне собираться в путь-дорогу. Выезд назначил на утро.

Что ж, ехать так ехать. Я уложил котомку. Не знал только, что делать с письмом: Капиного адреса узнать не удалось — никому она не писала. Решил до поры до времени подержать за тяблом, под ответственностью Спаса!

Мать ходила около меня с наплаканными глазами, все вздыхала. На сердце у нее было неспокойно.

В тот же вечер по деревне разнеслась весть, что у Птахиных воры обчистили горенку. Мать встревожилась еще пуще.

— Беда, беда…

Ото всех этих маминых слез и недобрых вестей тревожно стало и у меня на душе.

Отец, придя из лавки, начал было успокаивать меня. Ты-то, мол, что беспокоишься? Тебе думать о дороге, а перед ней — выспаться надо. И он заставил всех пораньше ложиться спать.

Сколько я спал, не знаю. Разбудили меня и всех в нашем «ковчеге» громкие крики, доносившиеся с улицы.

— Всем к Никанору! Воров судить!

Отец и мать вышли на улицу, плотно прикрыв за собой дверь. Подождав немного, я тоже оделся и бросился вслед за ними.

Во всех домах уже горели огни, стучали калитки, разноголосо шумела улица, после густо выпавшего снега вся белая, свежая, пушистая. Темными комками рассыпались на этой белизне спешащие мужики и бабы. Отовсюду слышалось:

— Достукались, негодяи!

— Но кто это, кто?

— Сейчас узнаем!

Оказывается, воры в эту зиму частенько пошаливали. У одних опоражнивали сундуки, у других очищали гардеробы, горенки. Но самая большая кража была, по-видимому, у Птахиных. Из слов баб, спешивших к Никанору, я узнал, что воры унесли все дорогие вещи птахинских сыновей-близнецов — костюмы, лисьи шубы, отрезы сукна — справно жили Птахины.

Никаких следов воры не оставляли, все делали чисто, без малейшего шума. Кто так ловко действовал? Одни подозревали в кражах Ваську перцовского, который нечист был на руку. Другие отметали это подозрение на том основании, что Васька давно не показывался нигде, что куда-то ушел печничать, а воруют приезжие.

У дома Никанора я увидел Луканова — он не строил никаких догадок, казалось, его совсем и не трогали случаи краж у односельчан. Да от него и не ждали каких-то догадок, потому что от воров он был застрахован своей бедностью. Выкурив цигарку, Луканов первым стал подниматься по лестнице в избу. За ним повалили все остальные, и вскорости Никанорова изба была битком набита.

Меня людской поток внес в избу, там и был я стиснут в толпе. Ноги не доставали до пола, я висел на чьих-то локтях.

В углу, под иконами, сидели связанные по рукам и ногам двое. Один из них был не кто иной, как Васька перцовский. Вот так «попечничал»! Скуластый, широченный в плечах, цыганистый лицом, с черным чубом, он мрачно уперся взглядом в пол. Другой, маленький, худенький, с узким костлявым лицом, испуганно дрожавший, был никому не ведом. Перед ним стоял хозяин избы сутулый Никанор, щурился, поддергивая съехавшие с широкого зада штаны.

— Ваську узнаю. По скуластой морде. А этот шибздик откуда? — с издевкой спросил он.

— Мой знакомый, из-под Вологды, — не поднимая головы, ответил за дружка Васька.

— Знакомый? Выходит, одному мало воровать, сподручника привел? — продолжал Никанор не по-доброму выяснять. — Ну, говори!

— Тятя, уйди от греха, — откуда-то послышался голос Глафиры.

— Цыц, не тебя спрашиваю! Ну что языки прикусили?

— Чего уж теперь говорить?

— Нет, ты скажешь! — неожиданно поднялся на них Луканов. Я заметил, как дернулся его затылок. — Заставим!

Тут я увидел пробивавшихся вперед близнецов Птахиных. Сейчас они показались мне особенно рослыми и сильными. Перед ними, теснясь, расступились люди. На масленичном катанье им не удалось отличиться. Сегодня же братья были героями дня, потому что сами, одни, без посторонней помощи, поймали воров. Кто-то дал знать им, что в лесной деревне Лоходомово появились двое подозрительных и прячут в сарае какие-то узлы, туда и поехали Птахины. На сей раз Черт постарался — быстро домчал их.