Чтение онлайн

Громов пошатнулся в седле.

– Нет! Нет! – в ужасе произнес он.

Левон судорожно сжал рукою гриву лошади и застыл с какой-то странной улыбкой на губах.

«Теперь мой черед», – мелькнула в его голове Бог весть из какой непонятной ему самому темной глубины души всплывшая мысль…

– Я не хочу верить, – продолжал лейтенант, – мы еще притом разбиты… Левого фланга не существует, – но, кажется, не спасется никто. Простите, там, кажется, граф, я спешу…

И, пришпорив лошадь, он умчался прочь. Громов снял кивер, подставляя голову холодному дождю и ветру.

– Нет, нет, не может быть, – тихо повторял он…

– Почему не может быть? – холодно отозвался Левон. – Он не бессмертнее нас…

– Этого не может быть! Бог справедлив, – сказал Громов.

– Я уверен в этом, – коротко ответил Бахтеев.

Громов так был потрясен этим известием, что не мог собраться с мыслями.

Помимо его естественной привязанности к императору, в нем говорило еще смутное сознание какой-то грозящей катастрофы…

Наконец, несколько овладев собою, он сказал:

– Не надо пока ни думать об этом, ни говорить.

Положение почти двухсоттысячной армии союзников становилось отчаянным. Разбив Гиулая и разбив Мецко, Мюрат зашел в тыл и фланг австрийским дивизиям за Плаценским оврагом. День клонился к вечеру, буря не утихала, вихрь, смешавшись с дождем, бил прямо в лицо союзным полкам. Лошади и люди едва передвигали ноги по колени в грязи.

Маршал Виктор грозил тылу русских войск, прикрывая Пирну. Сжатым железным кольцом союзным армиям оставался единственный путь отступления между Пирнской и Фрейбургской дорогами по теснинам Рудных гор…

И еще до приказа об отступлении вся масса войск ринулась в это узкое дефиле…

Напрасно граф Витгенштейн, прикрывавший отступление, употреблял нечеловеческие усилия сдержать и привести в порядок отступающие колонны.

Напрасно Бахтеев со своим эскадроном старался направлять обозы и артиллерию…

И люди, и животные обезумели. Не разбирая дороги, по телам раненых и убитых, сбивая с ног пехотинцев, в полумраке и грязи, под дождем и вихрем неслись двуколки, телеги, скакала артиллерия, ездовые обрезали постромки и бросали в грязи орудия; опрокинувшиеся передки, повозки, лафеты, зарядные ящики создавали целые баррикады. Измученные, голодные и босые солдаты, преимущественно австрийские, бросали ранцы, ружья и бежали… Некоторые в отчаянии бросались прямо в грязь на краю дороги и сейчас же засыпали тяжелым свинцовым сном, погибая под колесами и копытами и ногами бегущей пехоты. Вся дорога была завалена такими телами. Стоны и раздирающие душу крики оставленных на произвол судьбы раненых и погибающих перемешивались в воздухе со свистом бури, криками и руганью, командою офицеров, топотом лошадей и треском ломающихся повозок. И изредка, покрывая весь этот шум, рявкала фланговая батарея, посылая по едва различимым в сгущавшемся сумраке толпам свои смертельные, прощальные приветы, внося неописуемый ужас в эти деморализованные толпы, бывшие еще накануне грозным войском. Эта искусственная и страшная батарея состояла всего из двух орудий, но благодаря своей позиции обстреливала, так сказать, самое устье дороги. И передовой отряд авангарда, теперь обратившийся в крайний отряд арьергарда, получил приказ снять эту батарею. Это было безумие, и приказ притом запоздал. Зловещая тьма уже надвигалась. Приказ был отдан еще три часа назад, но дошел только сейчас.

Командир лубенских гусар Мелиссино уже был убит. Старшим в арьергарде остался Громов. Получив приказ, он только махнул рукой, но бывший здесь же Левон быстро обратился к нему:

– Господин полковник, прошу разрешения атаковать батарею.

– Вы с ума сошли, ротмистр! – воскликнул Громов и потом добавил. – Ты это что же? Жизнь надоела, что ли? Это, брат, дохлое дело!

– Прошу позволения атаковать батарею, – упрямо повторил князь, – приказ возможно исполнить.

Громов колебался.

– Вы не имеете права отменять приказ, – решительно сказал князь.

– Это мое дело, – нахмурясь, ответил Громов. Однако после некоторого размышления он добавил: – Впрочем, как хочешь. При бешеном счастье это возможно. Иди!

Он протянул руку и горячо пожал руку Левона. Левон ответил ему холодным пожатием…

«Бедняга, очевидно, хочет смерти, – подумал Громов, смотря в след исчезнувшему в темноте князю, – а, впрочем, все там будем», – закончил он свои размышления и, сняв кивер, перекрестился.

Еще можно было смутно различать беспорядочно двигавшиеся по шоссе густые массы, и французская батарея продолжала обстреливать их картечью с расстояния тысячи двухсот шагов. Широко рассыпав свой эскадрон полукругом, князь с расстояния пятисот шагов пустил его в карьер на высоты, занятые батареей. По мере приближения эскадрон сжимался к своим флангам, разрывая свой центр. Целый вихрь картечи встретил его. Пригнувшись к шее лошади, несся впереди Левон и с криком» ура» первый взлетел на высоту. Орудия не успели дать второй залп, как прислуга была уже перебита. Спешившиеся драгуны бросились к орудиям и с радостными криками столкнули их вниз с противоположного крутого ската. Орудия перевернулись и скатились с крутизны в топкое болото. На это потребовалось несколько минут, но уже бежала французская пехота, стоявшая в прикрытии, и с обеих сторон, отрезая путь отступления, неслись французские кавалеристы. Еще была некоторая возможность прорваться, и, пустив свой эскадрон по склону, князь остался с одним взводом задержать наступление противника. Уже тьма легла на землю. Тяжелой лавиной скатывался со склона эскадрон драгун. Левон преградил путь французскому отряду, скакавшему наперерез. Конечно, борьба была неравная, но он дал время своему эскадрону, и по грозному, ликующему» ура» он понял, что им удалось спастись…

Левон был окружен со всех сторон. Он слышал из темноты голос, кричавший: «Бросьте оружие», – его драгуны дрались отчаянно, теснимые со всех сторон, падая один за другим. Левон задыхался. Уже рука отказывалась ему служить. Но мысль о сдаче не приходила ему в голову. «Так надо! Так хорошо!» – повторял он про себя.

Мгновенно он почувствовал сильный толчок в бок, удар по голове, и с последней мыслью: «Ну, теперь совсем хорошо», – потерял сознание…

Всю ночь продолжалась беспорядочное бегство армии. Отчаяние охватило и солдат, и офицеров. В главной квартире царило неописуемое смятение. Армия казалась обреченной на гибель. Когда стало известно, что сам Наполеон бросился на дорогу в Пирну, чтобы загородить путь отступления разбитой армии, всякая надежда казалась потерянной…

Слух о смерти императора Александра, к радости слышавших его, в том числе Громова, оказался ложным. Он был вызван тем, что на Рекницких высотах рядом с государем был смертельно ранен генерал Моро. Государь спасся чудом, только несколько мгновений до этого случайно поменявшись с Моро местом.

Когда на другой день после страшной ночи взошло солнце на безоблачном небе, Громов стал приводить в порядок свой полк. К удивлению всех, неприятель не тревожил арьергарда Витгенштейна. Это так было не похоже на Наполеона, что за этим подозревали что-то новое и ужасное. Если Наполеон прекратил в этом месте преследование, значит, он считал эту часть уже обреченной.

Полк выстроился. Глухо и печально то и дело при перекличке отзывались вахмистры:

– Выбыл! Выбыл! Выбыл! Выбыл!

Слезы навертывались на глаза Громова при взгляде на поредевшие ряды его драгун.

Особенно велика была убыль в эскадроне князя Бахтеева. Сам он не вернулся. И, нахмурив брови и кусая усы, чтобы не разрыдаться, слушал Громов перекличку этого несчастного и геройского эскадрона. Один взвод был уничтожен до последнего человека. Никто не мог даже рассказать о последних минутах эскадронного командира… В остальных взводах не хватало трех четвертей людей. Сам эскадрон казался не больше, чем боевым взводом. Белоусова, тяжело раненного в грудь, успели унести с поля сражения.

Громов поднял кивер и дрогнувшим голосом крикнул:

– Спасибо, братцы, за службу!

– Рады стараться, ваше высокоблагородие! – отчетливо и радостно прогремел ответ.

Громов взглянул на мужественные, суровые лица своих драгун, уже снова готовых лететь на битву, и его сердце сжалось сладким и горделивым чувством. Ему захотелось всех их обнять и прижать к своей груди. И бесконечно дороги и близки были ему эти оборванные, грязные, но великие в своей простоте и героизме люди.