За кулисами
Шрифт:
Чисто теоретически, все это очень весело. Но только чисто теоретически. Ведь могло так случиться, что Боленский застрелил бы на крыше полицейского. Или полиция Дитера.
Это провальное, неудачное, идиотское шоу обошлось мне в 47 500 евро за незаконное хранение оружия (столько же пришлось бы заплатить полоумному, который уничтожил бы несколько деревень). Эcтeфaния заболела неврозом. С тех пор она спит очень беспокойно, ей снятся кошмары. За несколько сотен тысяч евро мы переоборудовали виллу Розенгартен в Форт Нокс, с камерами наблюдения и инфракрасными датчиками. Только рва с крокодилами пока не вырыли.
На этом месте позволю себе задать вопрос: не говоря о том, что одного звонка хватило бы, чтобы установить, что мой сын Марк не живет со мной, почему эти фараоны-Рэмбо не догадались включить у себя а крыше сирену? Даже если они и прогуляли уроки в школе полиции в тот день, когда там рассказывали об этом, они могли бы подсмотреть, как это делается в фильме «Деррик».
1985
Рекс Гильдо или просветительские разговоры в туалете
«Даа, скаажжи–ка, здороооово, Дитер!» — заговорил однажды утром галантный голос в телефонной трубке. Монти Люфтнера, по профессии моего босса в BMG-Ариола и хорошего знатока своего дела. Он возвел на пьедестал в Германии Кэт Стевенс, Бони М, Тину Тернер и Аманду Леар, — «Мнее нужоно зоадать тебе оадин воапрос…»
«Вопрос» отзывался на имя Рекс Гильдо и был одним из множества неизлечимых, которые находились в музыкальной реанимации Монти.
«Ты не мог бы позаботиться о Рексе? У неого уже доавно не бывало хитоов. Ты неа моог бы каак–нибудь заняяяться им?»
«Ах, нет, Монти», — в последний миг я пытался вытащить голову из петли, — «оставь это». Но поздно.
«Ах, он заедет к тебе», — я уже услышал, как подъезжает такси, — «тогда сможешьприсмотреться к нему».
Можно было следить по часам — в тот же миг постучали в дверь студии в гамбургском Еймсбюттель. Зубы белые, как снег, волосы черные, как смоль и лицо, как у петушка из «Венского леса»: вуаля! Секси — Рекси Гильдо! При одном взгляде на его красный, как кетчуп, пиджак с платочком в кармашке, как у циркового клоуна, мне стало тепло, но не на душе. То, что парень никогда не увлекался женщинами, в нашем кругу это секрет Полишинеля. Что, в принципе, было удивительно. Потому что если бы это зависело от меня, я бы разрешал работать в фирмах по выпуску аудио– и видеопродукции только гомосексуалистам. Ни у одного гетеросексуалиста нет такого нюха на новейшие тенденции и такого тысячепроцентного вкуса. Причем, глядя на Рекса, последний пункт можно было бы оспорить.
«Добрый день, Дитер! Приятно видеть тебя!» — Рекс протянул мне руку и улыбнулся. Он был так вежлив, в принципе, мечта любой тещеньки.
«Черт возьми, как ты загорел!» — вырвалось у меня. Известно, что я редко думаю, прежде чем открыть рот, — «скажи, ты что, целый год был в отпуске или ты ночевал в солярии?»
«Ерунда, что ты мелешь?!» — Секси — Рекси был невероятно возмущен, — «Это все от природы! Дело в том, что моя прабабка, она была итальянкой. Оттуда все». И он снова улыбнулся.
«Пссст! Дитер!» — испуганно подозвал меня мой звукоинженер Луис Родригес, когда он увидел Рекса, стоящего в коридоре, — «мы действительно обязаны им заняться? Мы же занимаемся только европейцами».
В действительности, давно минули времена, когда я работал с такими людьми, как Марсель Марделло (не путать с Сарделло Мортаделла) и Эльмар Гунш для чартов Гармиш — Партенкирхен. Теперь я стал великим Дитером Боленом, который открыл новое звучание Модерн Токинг. Эйфория была огромна. Все в бизнесе были уверены, что мне достаточно нажать на кнопку магнитофона — и готов хит.
«Давай, прижми уши и вперед!» — сказал я Луису, — «Мы его еще вылечим!»
Одна из песен в первом альбоме Модерн Токинг называлась «Do you wanna». И я, как человек практичный, решил: пусть Рекс просто прощебечет ее по–немецки! Песня должна была называться «Du ich lieb dich» (Ты послушай, я тебя люблю), и чудесно подходила к «тыкающей» коллекции Гильдо: «Ты мое чудо» и «Я хочу, чего ты хочешь» Ду–ди–ду-ди–гу–ди–ву-ди.
«Послушай, Рекс!» — сказал я ему, как сказал бы какой–нибудь Мадонне или Кристине Агилере, если бы они оказались в моей студии, — «прежде чем мы начнем, я хотел бы послушать твой голос, чтобы знать, что нам делать. Спой мне что–нибудь».
Казалось, моя идея не слишком воодушевила Рекса. «Как, спеть сейчас?» — спросил он с улыбкой.
«Да, что–то типа «В Фрютау в горах»! Что–то в этом роде».
«Ну, я не знаю…» — ответил он и снова улыбнулся.
«Ладно, мне нужно выйти!» — извинился я. Возле уборных стоял Фридерик Габович, фотограф «Браво», и жутко скучал.
«Что же за дурак этот твой Гильдо?» — пожаловался я, — «Он даже не хочет спеть!»
«Эй, расслабься! У тебя получится!» — успокоил меня он.
Помочившись, я зашаркал назад в студию, по пути разминувшись с Рексом, который — разумеется, с улыбкой — исчез в туалете. Через пять минут он вернулся и — могло ли быть иначе — на губах его снова сияла улыбка.
«Слушай», — Фридерик отвел меня в сторонку, — «этот Рекс только что заговорил со мной в туалете. Он говорит, чтоуже пятнадцать лет работает в этом бизнесе, но такого с ним еще не случалось! Спеть, словно он какой–то Ганс — Франц! После пятнадцати хитов! Он сказал, что сейчас уйдет, а ты можешь засунуть совместную работу себе в задницу».
Я посмотрел на Рекса, который все еще улыбался, словно ему платили за это. Если бы не Фридерик, я бы, наверное, подумал: черт возьми, ему здорово нравится в моей студии.
Окей! — сказал я себе. Рекс хочет записать с тобой песню, потому что этого хочет компания звукозаписи. И я хочу этого, потому что этого хочет компания звукозаписи. Итак, теперь мы оба хотим этого. Чего добилась Ханне Халлер, бывшая продюсер Гильдо, того и ты добьешься, Дитер!
«Значит так, Рекс», — сказал я голосом, нежным, как у волка из «семерых козлят», который объелся мела, — «вообще–то ты прав! Что толку в этой распевке! Давай сразу начнем!«Ну, если уж это не мед, текущий по устам, тогда я не знаю, что такое лесть.
«Да, супер, Дитер!» — обрадовался Рекс. А потом нахлобучил на голову наушники. Ситуация не совсем нормальная: вместо того, чтобы громко кричать «Задница!», что, наверное, порадовало бы его эго, он изображал эдакого Гринземанна и сыновей. Он не был в состоянии показать, каков он на самом деле.
В некотором смысле, это были следы двадцати пяти лет в шоу–бизнесе, где ты должен улыбаться каждому Хеку и каждому дяде с радиостанции, чтобы они играли твои песни. И всем им ты должен внушать: у меня все круто, и в чартах Перу я — номер один.