За лесом — Березовая Роща
Шрифт:
Она опрометью бросилась через болото, добежала до огородов, перелезла через забор и по меже устремилась к Параскиной хате. Как на беду, в хате никого не было, и искушение толкнуло Василинку на дурной поступок: она вскочила на скамеечку, с нее на печь, открыла дверцы на чердак, нашла кадку с салом и боязливо отрезала небольшой кусочек своим ножом. Прикрыла кадку и спустилась в хату.
А что, если сейчас ее поймают? Но она уже не могла идти на попятную. Побежала в хлев, достала из гнезда несколько яиц, оставив лишь одно. Хотела отрезать ломоть хлеба, но на столе не было. Хозяйка спрятала его в ларь.
Едва успела Василинка закрыть ларь, как в хату вошел Макар… Если бы он ругался, обзывал Василинку воровкой, было бы легче. А он молча прошел тристен, подался во вторую хату и плотно закрыл за собой двери.
Пристыженная и растерянная стояла Василинка, потом схватила все — как теперь хорошо осознала, наворованное, — прижала полой армячка и побежала на остров.
Только белый свет ей стал не мил. Словно и солнце уже не так ярко светило, и остров посреди зеленого луга не ласкал глаз. А пастухи кричали:
— Скорей, скорей!
Василинка ела подгорелую яичницу без аппетита, не испытывая никакого удовольствия, и на душе весь вечер скребли кошки.
Расскажет ли Макар Тимошке и матери? А если об этом узнают в деревне и дойдет до ушей Аркадия? Какой стыд, какой позор! А мама, мама что скажет!
Долго после этого досадного случая ходила в страхе Василинка. Порой даже думала: пускай бы уж поскорее раскрылось ее преступление.
Проходили дни, все было тихо. Василинка в душе была благодарна Макару.
Диво-дивное
Василинка слышала, как горячо уговаривал отчим бедных крестьян собираться вместе.
— Надобно, мужчины, уже в этом году сеять озимые сообща, — убеждал он. — А то иначе снова останутся не полностью засеянными клины, снова будем без хлеба. Сперва обобщим землю, а на пору сева и жатвы соберемся всем обществом, со своими лошадьми, плугами, сохами, телегами и будем работать старательно, как одна семья. Пока что только в страду будем все вместе управляться. А спустя несколько лет…
И тут уже Василинка давала волю своей фантазии, рисовала мысленно, как оно будет потом. Хватит Лаврену эдак кичиться своей паршивой молотилкой: на широких общих полях, где нет ни меж, ни сорняков, ни камней, и пашут, и сеют, и жнут, и копают картошку машины, множество машин, а на мягкой, жирной почве все растет как на дрожжах. И повсюду электричество — и в домах, и на улице лампочки горят, как солнышки, и в просторных чистых хлевах, где стоят упитанные, гладкие коровы, всегда светло — и днем и ночью. А посреди деревни — красивые каменные дома — здесь и школа и клуб. Нигде не видно высоких плотных заборов, дома приветливо глядят сверкающими окнами на чистую, ровную улицу, а в огородах не свекла растет и не картошка, а цветы, множество цветов…
Задумавшись, Василинка едва не упала, попав в огромную лужину, прямо посреди улицы. «И почему люди не сразу соглашаются с Василием? — думала она, пустив овец щипать редкую траву на сухом выгоне. — Выкручиваются из беды и бесхлебицы, кто как может, сами ни от кого не ждут помощи и соседу не очень сочувствуют. Коли совсем пусто в закромах — идут на поклон к богатому, чтобы выручил. А потом, в страду, всем семейством — на отработки».
Как вчера распиналась перед женщинами старая Халимониха! «Бабоньки, милые, иль не видите вы, что этот бобыль безлошадный на вашем хребте хочет в хозяева вылезть? Самому запрячь некого да и за сохой ходить не хочется, так пускай у ваших мужиков на ничейном поле рубахи на спинах от пота взмокнут!»
Халимонихе верили и не верили, но мерзкие слова западали женщинам в душу, и Василий все чаще натыкался на упорное молчание. Вот и дядя Николай, такой, кажется, верный дружок, и того словно подменили: вздыхает, краснеет и все оглядывается на жену, а та молча бросает на Василия злые, колючие взгляды.
— Василинка! — раздался вдруг звонкий голос. — Слышь, Василинка! Где твой отчим? Посыльный приходил!
К ней подбежал запыхавшийся Ананий.
— Посыльный велел, чтобы Василий немедля шел в сельсовет! Очень важное дело!
Отчима не раз звал председатель сельсовета Дедков и не раз говорил, что без таких добровольных помощников Советской власти никак не управиться. Василий привык к неожиданным вызовам, тут же откладывал в сторону хозяйственные дела, чтобы выполнить поручение. Вот и сейчас укусил, наверное, наспех лепешку и пошагал лесной дорогой в местечко.
А вечером вся Березовая Роща знала, что Василий едет на сельскохозяйственную Выставку. В Москву, в столицу!
Василинка не могла скрыть своей радости и чуть ли не летала со двора в хату, из хаты в хлев, торопясь поскорей переделать всю работу. Она гордилась своим отчимом. Значит, Василий очень хороший человек, если сельсовет и партийная ячейка посылают его посмотреть, чего достигли крестьяне других далеких и близких деревень, послушать, как идет совместная работа в коммунах и артелях. В Березовой Роще люди еще колеблются: хорошо ли это — вместе обрабатывать землю, заводить машины, которые будут принадлежать всем. Приезжал агроном, уговаривал переходить на многопольный севооборот, чтобы не истощалась земля, а они не верят, что так будет лучше.
А самое главное — в Москве живет Ленин! С какой любовью произносили это имя Василинкин отец и дядя Самсонов! Едва построив хату, Василий первым делом прикрепил к стене портрет Ленина. Василинка знала, что враги стреляли в Ильича, что он сейчас болеет.
А может, все-таки выпадет Василию счастье и он увидит Ленина!
В воскресенье, в день отъезда, крестьяне столпились возле их дома. Желали удачи, просили, чтобы внимательно все слушал, спрашивал и даже записывал.
— Ты узнай непременно, как там насчет бедноты, нарежут ли нам еще земли, — подал голос Семен.
— И почему в нашей местности не делят землю подушно, не забудь спросить, — наказывал Николай.
— Ишь чего захотел! — ехидно протянула Халимониха. — Выпустил на свет этих душ целую ораву, хлеба же для них добыть не можешь. А нынче подавай ему землицы на каждую душу.
— Помолчала бы ты лучше, соседка! — Семен легонько отодвинул старуху плечом. — Слышь, Василий, спроси, найдут ли управу на торговцев-перекупщиков? Осенью покупают у нас хлеб по дешевке, а весной сдирают с бедноты шкуру. Нельзя ли приструнить этих грабителей? — И, подумав, добавил: — Попроси там (кого — Семен не сказал, потому что не знал), чтобы торговцам запретили такие махинации.
— Запретили! — передразнила Халимониха. — А ты работай, как все хозяева, и не покупай весной хлеба, коли дорого. Да с осени не продавай.
— Как не продавать? А на какие деньги купить соли или керосина?
Этим вопросом Семен еще сильнее разозлил Халимониху. Сжав кулаки, она высказала то самое главное, что более всего тревожило Халимонову семью.
— А вы скажите, люди добрые, почему в Москву посылают бобыля этого? — спросила Халимониха, глядя на Василия испепеляющим взором. — Боже, что нынче делается? Разве не мог в Москву кто из работящих хозяев поехать? Жили люди спокойно, никто не говорил ни о каком переделе.