Чтение онлайн

— Герр Ротшильд написал ему, что я должен на некоторое время задержаться, но даже если бы он и не написал, я бы не мог сейчас уехать отсюда.

Она бросила на него взгляд через плечо:

— Почему?

— Потому что я не могу даже помыслить о том, чтобы уехать от вас.

Слова упали в тишину комнаты, как камешки в пруд. Она осталась невозмутимой.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали от меня, — еле слышно проговорила она.

Внезапно они оказались в объятиях друг друга.

— Значит, вы меня любите? — прошептал он.

— Вначале нет. Я думала, что вы просто развлекаетесь с глупой провинциалкой. Но когда я увидела, как вы час за часом сидите на этой скамейке, вы мне начали нравиться. Пошёл дождь, а вы не ушли. — Они говорили, сблизив губы и глядя в глаза друг другу. — В тот день я влюбилась в вас.

— Это было почти три недели назад. Почему же ты ничего не сказала?

— Я хотела быть уверенной.

— А теперь?

— Теперь я уверена. Я буду любить тебя до конца моей жизни.

Феликс отодвинул нотный лист, который исписывал, опустил перо в чернильницу и откинулся в кресле. Он сцепил руки за головой — его фамильный жест, когда его пронзила мысль о том, что, хотя он был женат уже девять месяцев, только теперь он почувствовал себя действительно женатым человеком.

Брак является, помимо всего прочего, состоянием ума. Он не чувствовал себя женатым во время их медового месяца, не говоря уже о свадебной церемонии во французской церкви Франкфурта, когда смотрел на Сесиль как на полную незнакомку. Он даже не чувствовал себя женатым в течение первых нескольких месяцев в Дюссельдорфе.

А теперь вдруг почувствовал.

Это было сложное, неуловимое чувство, однако очень реальное. Например, ему нравилась тишина дома в этот воскресный день. Это был ничем не примечательный дом, хотя из его окна открывался прекрасный вид на Рейн. Сесиль выбрала его после долгих колебаний, поскольку он не был ни слишком большим, ни слишком скромным — как раз то, что нужно для молодого герра директора Дюссельдорфского оркестра. Феликс, конечно, готов был снять первый попавшийся дом, который был им показан, — огромный особняк с архитектурными излишествами, принадлежащий бывшему бургомистру, и это было бы совершенно неправильно, жестом тщеславия... Ему нравилось убранство кабинета с фортепьяно в углу, портретом его отца над камином и яркими цветастыми шторами, которые Сесиль сама выбирала, сшивала и вешала. Ему нравилось знать, что Катрин и Густав были где-то поблизости, возможно на кухне или в буфетной, бранясь, как кошка с собакой, о том, кто выше в социальном и финансовом отношении — их хозяйка или хозяин. Но больше всего ему нравилось, что Сесиль находится наверху, в их спальне, склонившись над маленьким секретером из красного дерева, и пишет одно из бесконечных писем своей дорогой maman. Его наполняло счастьем одно сознание того, что она рядом, что он может позвать её и сразу же услышать её голос. Ему нравилась перспектива ужинать с ней вдвоём сегодня вечером, простая, хорошо приготовленная пища. Они будут болтать и смотреть друг на друга через залитый светом свечей стол, и она будет аккуратно одета и причёсана, красива и похожа на леди, а он будет гордиться тем, что она его жена.

Вот что значит чувствовать себя женатым. Ты внезапно обнаруживаешь, что получаешь удовольствие от пустяков, о существовании которых даже не знал. Это была тихая радость, и она оставалась с тобой весь день, всю жизнь. Чувство стабильности, надёжности. Уверенность в том, что ты достиг гавани, нашёл решение — единственное решение проблемы смысла жизни.

Это трансформировало мышление. То, что он делал раньше, вдруг стало казаться ему нелепым, абсурдными действиями какого-то младшего и глупого брата, поведение которого он не вполне одобрял. Например, трудно было поверить, что менее двух лет назад он шёл за ней в сырную лавку, а потом смотрел на её окно, воображая волнующие и бессвязные картины. Да у ребёнка больше здравого смысла!.. Но ведь влюблённость — это вид умственной спячки, прекрасное безумие. Становишься идиотом, безобидным, безответственным идиотом, глазеющим на окна и звёзды.

В ретроспективе весь франкфуртский эпизод имел оттенок нереальности, привкус оперетты. Бал у сенатора Сушея: «Вы прекрасно танцуете, фрейлейн Жанрено» — «Благодарю вас, герр Мендельсон», — первые официальные визиты в гостиную Жанрено, уроки музыки для отвода глаз, когда Катрин заглядывала в дверь каждый раз, когда игра прекращалась, осторожное подшучивание, ритуальные жесты провинциального ухажёра. А позднее в Берлине был трудный момент, когда он должен был встретиться с Ниной. Но ему повезло. Он сразу почувствовал, что с ней что-то не то. Нина, обычно такая весёлая, жизнерадостная, казалась смущённой и, разговаривая, отводила глаза в сторону. И вдруг бросилась к нему и, рыдая, пролепетала: «Феликс, я не могу выйти за тебя замуж, я влюблена в другого!» А он, утешая её, старался выглядеть убитым, умолял всё ему рассказать. Бедная Нина, комкая носовой платок и заливаясь слезами, описала, как познакомилась с Артуром Риманом, молодым архитектором, и потеряла голову. «Ты когда-нибудь простишь меня, Феликс?» Конечно простит, разве он не хочет, чтобы она была счастлива?! И он, конечно, переиграл роль обманутого, но великодушного жениха, и она начала жалеть его и через две минуты разрушила его позу, выведала его секрет, и вскоре оба смеялись и плакали на плече друг друга, как двое влюблённых идиотов, какими они и были на самом деле.

Отец был великолепен. Конечно, он огорчился, но воспринял всё с пониманием и мудростью. Он сразу заговорил о трудностях, возникающих из-за различия в религиях. «Понадобится время, Якоб. Ты должен быть терпелив. Потребуется деликатность и savoir-faire, чтобы сообщить эту новость твоей матери и бабушке. — Отец любил щеголять знанием французского и иногда вставлял французские словечки, чтобы показать, что он не какой-нибудь невежественный банкир, который умеет только делать деньги. — Лучше предоставь это мне».

Естественно, он был прав. Даже с его деликатностью и savoir-faire это потребовало времени и терпения. Мама вначале была непреклонна. Её возражения были как социального, так и религиозного характера. «Мой сын женится на дочери пастора!» В её устах «дочь пастора» звучало беспредельно плебейски, было низшей ступенью в социальной иерархии, где-то между пономарём и могильщиком. Но отец был к этому готов: он собрал достаточную информацию о Жанрено и Сушеях, чтобы написать целую книгу. Он терпеливо объяснял, что, несмотря на то, что Жанрено был бедным, хотя и выдающимся священником, его жена, мать Сесиль, происходила из аристократической французской семьи и была одной из самых богатых наследниц Франкфурта. «Я бы не удивился, если бы оказалось, что Сушей богаче нас», — заявил он, что, конечно, было неправдой, но произвело некоторый эффект, поскольку деньги производят впечатление даже на богатых людей.

Заручившись, наконец, неохотным согласием всей семьи, отец сразу же отправился во Франкфурт, путешествуя в своём привычном стиле, то есть с врачом, двумя секретарями, целым штатом поваров и прислуги, и по такому случаю с полным чемоданом дорогих подарков. Во Франкфурте он с должными формальностями познакомился с сенатором Сушеем, главой клана Сушеев и, подобно ему самому, банкиром. Они понравились друг другу с первого взгляда, и после этого всё пошло как по маслу. Отец был представлен фрау Жанрено и её дочери и сразу начал очаровывать их своими комплиментами и отличным французским, не забывая при этом всё замечать и делать определённые умозаключения. Дамы — особенно вдова пастора — действовали так же, и, когда выяснилось, что обе стороны произвели друг на друга благоприятное впечатление, двое банкиров начали переговоры о приданом, будущих наследниках и тонкостях заключения брачного контракта. Поскольку оба были умными, честными и богатыми, они быстро пришли к полному соглашению. После этого последовала официальная просьба руки фрейлейн Цецилии Софии Шарлотты Жанрено, которая была удовлетворена с большой радостью, и кульминацией стали официальный ужин и вручение подарков. Когда отец вернулся в Берлин, сделав крюк, чтобы заехать в Дюссельдорф, он привёз хорошие новости и восторженные отзывы о будущих новых родственниках своего сына.

Спустя три недели дамы Жанрено в сопровождении сенатора, неизменной Катрин и маленькой свиты слуг прибыли на Лейпцигерштрассе, 3 в двух забрызганных грязью экипажах. А затем произошло чудо — все друг в друга влюбились. Мама сразу же прониклась симпатией к maman Сесиль, два дня спустя они называли друг друга по имени, вместе вязали и обменивались воспоминаниями о своих детях. Сесиль завоевала сердца Фанни и Ребекки своей улыбкой. Сенатор Сушей оказался чертовски силён в шахматах и два раза подряд обыграл отца, что вызвало много ворчания и подтрунивания, но в конечном итоге только сцементировало возникшую дружбу. Даже бабушка Саломон, которая выглядела как символ укоризны в своём напудренном парике и сверкающих бриллиантах, наконец сдалась перед объединённой лестью Жанрено, Сушеев и Мендельсонов. Внезапно её проницательные, всё ещё красивые глаза заволоклись слезами, суровое лицо смягчилось, она прижала Сесиль к своей груди, поцеловала её в бровь и нежно погладила светлые волосы девушки. Это был драматический момент. Тем временем Фанни, быстрая как молния, бросилась к ногам бабушки, умоляя простить бедного дядю Джорджа в Риме. К всеобщему изумлению, бабушка объявила, что, христианин он или нет, её сын по-прежнему её сын и она хочет поцеловать его, прежде чем умереть. Таким образом, этот визит завершился апофеозом всеобщего примирения, этакой маленькой репетицией празднования, когда все рыдали в объятиях друг друга и целовались от избытка чувств.

И, венчая всё это, в феврале пришло письмо из Дюссельдорфа — официальное письмо с многочисленными печатями из красного воска, подписанное размашистой закорючкой мэра города доктора фон Уоррингена. Оно начиналось формальным заявлением о том, что почётные члены городского совета Дюссельдорфа, встретившись на специальной сессии, посылают самые тёплые приветствия герру Феликсу Мендельсону, проживающему на Лейпцигерштрассе, 3, в городе Берлине. Далее в письме сообщалось, что, поскольку нынешний герр директор Дюссельдорфского оркестра после многих лет преданной и славной службы уходит в отставку с первого дня приближающегося месяца октября, почётные члены городского совета, учитывая исключительные музыкальные способности вышеупомянутого герра Мендельсона, предлагают ему пост директора Дюссельдорфского оркестра вместе со всеми привилегиями, гонорарами, бонусами и особыми атрибутами вышеназванной должности, как-то: фиксированное жалованье в четыреста талеров в год, три связки дров и одна связка растопки, два бочонка обычного и один бочонок выдержанного рейнского вина, официальный титул городского капельмейстера, а также муздиректора.