Чтение онлайн

Они болтали о пустяках. Она рассказала ему безобидные и неинтересные городские сплетни: за несколько недель, с тех пор как они приехали в Дюссельдорф, она уже сделалась частью городского общества и благотворительных организаций. Пока он всё ещё считался иностранцем из Берлина, она была моментально принята местными дамами как одна из них. Им всё в ней нравилось, даже её лёгкий франкфуртский акцент импонировал им. Конечно, её происхождение — люди в Дюссельдорфе слышали о Сушее — и её богатство, которое, хотя и тщательно скрывалось, ни для кого не было секретом, довершили остальное.

Он относился к её популярности со снисходительной улыбкой, довольный тем, что она может легко заводить друзей и не будет чувствовать себя одиноко в течение долгих часов, которые он проводил за сочинительством или репетициями с оркестром.

— Смотри, как бы тебя не избрали президентом швейного кружка, — заметил он со смешком.

— Меня? О Господи, нет! Я слишком молода. — Её скромность была искренней и обезоруживающей. — Возможно, через несколько лет.

Он хотел возразить, что через несколько лет они будут жить не в Дюссельдорфе, а в Берлине, но сдержался.

— Ты будешь самым красивым президентом, который у них когда-либо был.

Она поблагодарила его, сузив голубые глаза. Они поднялись из-за стола и прошли в кабинет выпить кофе. Оба предпочитали кабинет гостиной, которая была слишком большой и официальной. Сесиль очень старалась сделать его камерным и уютным, и ей это удалось. Они проводили там вечера, наслаждаясь тишиной, нарушаемой только потрескиванием дров в камине.

Они потягивали свой кофе молча, не желая нарушать интимность момента. Потом он откинулся на спинку кресла. Это было счастье, это была та семейная жизнь, о которой он мечтал... Хороший обеде красивой женой, уют, безмятежность. И кофе перед весёлыми огоньками...

Он всматривался в язычки пламени, пока его мозг бродил в прошлом, в недавнем прошлом его странной брачной ночи. Они покинули Франкфурт вечером в проливной мартовский дождь, который бился в окна кареты, пока она скрипела и подпрыгивала на колдобинах сельской колеи на пути к «очаровательной и уединённой» гостинице, которую кто-то выбрал для них. Сесиль сонно свернулась на его груди, утомлённая напряжённым днём, религиозной церемонией на французском языке, бесконечными вопросами тоже по-французски — почему пасторы всех религий такие напыщенные болтуны, ставящие в тупик своими вопросами? — а потом грандиозным приёмом. Они поужинали в комнате с низким потолком и маленьким окошком в задней стене возле огромного камина. Вино и шампанское, от которых у них кружилась голова, создавали подобие веселья. Они смеялись, целовались и занимались любовью, усталые и полные предчувствий... Люди не должны заниматься любовью в первую брачную ночь, по крайней мере, не надо их учить, что они должны.

Медовый месяц они провели в Париже. Как замечательно было наблюдать за Сесиль, когда она вскрикивала от восторга, чувствовать её маленькую ручку, сжимавшую его, при виде Лувра, Нотр-Дама, уличных кафе, ослепительных магазинов! Он настоял на том, чтобы она купила себе полный гардероб, и через неделю она превратилась в очаровательную парижанку. Они погрузились в вихрь развлечений. Обед здесь, обед там. Все хотели познакомиться с «lа belle Madame Mendelson». Ротшильды, Джеймс и Бетти, устроили в их честь великолепный приём. Естественно, с момента их приезда в Париж рядом с ними всё время был Шопен. Он всё ещё не мог прийти в себя от своего успеха в качестве модного учителя музыки. «Моn cher Felix, ты знаешь, сколько я получаю за урок? Двадцать франков!..» Издатели начали покупать его сочинения. Он снял элегантную квартиру на Chausse d'Antin, приобрёл экипаж и слугу — естественно, поляка, — гардероб денди и четыре дюжины пар белых перчаток. Конечно, Феликс хотел ввести Сесиль в мир космополитической аристократии, в котором он вращался. И так получилось, что однажды вечером они все отправились на soiree dansante [77] , даваемый принцессой Потока, и там была Мария...

Удар есть удар, и не важно, от чего он получен — от боли или от удовольствия. Феликс сразу заметил её, окутанную в облачко белого тюля и, как всегда, окружённую толпой вздыхателей. Он знал, что она видела его, но, к счастью, в этот момент танцы были в разгаре и он смог увести Сесиль. Два часа спустя, когда он шёл в буфетную взять ей бокал шампанского, он почувствовал на своём пледе чью-то руку. Мария ждала его, спрятавшись за бархатную портьеру. Как бледно было её лицо, какими огромными были глаза!

— Теперь у тебя красивая жена и, может быть, ты забывать меня, нет? — прошептала она ему на ухо. — А я всё ещё любить тебя...

И прежде чем он понял, что происходит, её рот с грацией змеи покрыл его губы в поцелуе, похожем на глоток какого-то околдовывающего и обжигающего напитка. И она исчезла...

— Дорогой, о чём ты думаешь? — Голос Сесиль вырвал его из воспоминаний. — Твой кофе стынет.

— Я думал о том, как прекрасно мы провели время в Швейцарии, когда уехали из Парижа. — Из таких маленьких обманов складывается семейная жизнь. — Помнишь ту крошечную деревню с игрушечными домиками и нашу гостиницу, похожую на часы с кукушкой? А речку, где я ловил рыбу?

— И ни разу ничего не поймал, — добавила она, подмигнув.

— Потому что рыба смотрела на тебя, вместо того чтобы клевать на мою приманку и ловиться, как ей положено.

— Давай вернёмся туда летом, — предложила она импульсивно.

— Я бы с удовольствием. В Швейцарии есть что-то уникальное. Это Вселенная в миниатюре. Чувствуешь, что находишься в другом мире — в мире красоты и мира. — Он поставил чашку на маленький столик. — Я, пожалуй, выпью коньяку.

Она взглянула на него с любопытством, но поднялась, чтобы дёрнуть за шнурок. Появился Густав и через минуту вернулся с бутылками на серебряном подносе.

Феликс пригубил коньяк, после того как согрел бокал в своих ладонях.

— Я знаю, ты думаешь, что я на пути в ад, — усмехнулся он, поймав её тревожный взгляд, украдкой брошенный на него.

— Вовсе нет, — возразила она, возвращаясь к вязанью.

— Нет, думаешь, — настаивал он. — Я могу прочесть это на твоём лице. Ты уже видишь себя женой пьяницы и собираешься храбро встретить эту неизбежность. Моя маленькая дочь пастора, — поддразнил он.

— Коньяк — орудие Сатаны, — твёрдо сказала она. — И нет ничего плохого в том, чтобы быть дочерью пастора.

— Даже наоборот. Но это создаёт такие возвышенные эталоны добродетели, что ни один мужчина не в состоянии жить в соответствии с ними. — Он улыбнулся. — Знаешь ли ты, почему я выпил напёрсток этого дьявольского коньяку? Потому что сегодня девять месяцев, как мы поженились.

— Значит, ты помнишь! — вскричала Сесиль. — О, дорогой! — Она отбросила в сторону вязанье и присела рядом с ним на софу. Она чуть не плакала от радости. — Я думала, ты забыл.

— Ты, как всегда, неправильно судишь обо мне. — Из жилетного кармашка он достал маленькую коробочку. — Я не только не забыл, но даже принёс тебе небольшую безделушку. Конечно, она слишком дорогая, и мне пришлось поторговаться...

— Теперь ты смеёшься надо мной! — покричала она, вырывая у него коробочку. Конечно, он смеялся над ней, но это была его манера, и она не обижалась. Он помнил об их дате, он не устал от неё, как бывает со многими мужьями после медового месяца... — О, Феликс! — выдохнула она, уставившись на украшенную бриллиантами камею. — Тебе не следовало этого делать!

— Ты так думаешь? Ну что ж, наверное, ты права. Она слишком дорогая, и я, пожалуй, отнесу её обратно. — Он притворился, что хочет отнять брошь, но она вцепилась в неё и прижала к груди. — Теперь я уверен, что ты вышла за меня замуж только из-за денег. Ну что ж...