Чтение онлайн

Моисей настойчиво смотрел на Воина, глаза болели от острой рези, по щекам текли слезы, но он упорно не отводил взгляд. А в голову впечатывались суровые слова Воина:

— Помни, если только заподозришь, что Друг не Друг тебе боле — бей без пощады. Иначе поплатишься жестоко за минуту слабости.

Сырость внутреннего мира сменилась слепящим блистанием полуденного солнца.

Махли и Симеон напряженно глядели на Моисея, точь-в-точь, как он только что на Воина. Верные друзья ждали ответа, и Моисей понимал, что не может проявить нерешительность перед теми, кто предан до конца.

Вождь медленно кивнул:

— Как ни горько признавать, но правы вы. Не вижу выхода другого, кроме как от Аарона избавиться…

Хорошо, что плотные шкуры пропускали совсем мало света в шатер.

Слишком уж радостно сиял бог Ра на ослепительно голубом небе. Ведь наступал третий месяц Шему — самый сухой и жаркий. А еще — самый яркий в целом году. Пустыня вся желтая в бурых точках камней, словно мех холеного гепарда. Горы — жгуче красные, с синими крапинами голых скал. У подножия, вокруг источников — зеленое царство длиннолистого сикомора. Пройдет всего месяц и все пожухнет, пустыня покроется однообразной коричневой коркой, скалы посереют, а горы будут выглядеть буро-рыжими. Но это позже — сейчас природа наслаждалась кратким мигом, когда все живое находилось на пике красоты и расцвета. В такие дни люди чувствуют всемогущество, ниоткуда приходит беспричинная уверенность, что всё будет в порядке, и что все будут счастливы долго-долго, если не всегда.

И хорошо, что в темном шатре Моисей этого не видел. Слишком уж не вязалось подавленное настроение с волшебным буйством красок вокруг.

Вроде и сделал все верно, а в душе — пустота, словно частичку себя потерял. Не было же другого выхода, во внутреннем мире он видел все так ясно. Понимал ведь, что правильно поступает. Что изменилось с тех пор? Почему на сердце так тяжело?

Вдруг полог откинулся, впустив вовнутрь кусочек дневного волшебства. Моисей скривился: свет больно резанул по глазам.

— Моисей, — кто-то упал ему в ноги. — Моисей, пощади.

Знакомый голос запнулся, темная фигура на полу затряслась в рыданиях. Моисей быстро наклонился, инстинктивно прижал плачущую женщину к себе.

— Мариам, что ты здесь делаешь?

— Моисей, всеми богами молю, пощади. Не ради него, ради нашей любви. Пусть сейчас я тебе никто, но вспомни, как мы любили друг друга.

— Да не собираюсь я ничего ему делать, — голос предательски дрогнул и Моисей молча выругался. Если уж он сам себе не верит, то Мариам и подавно услышит фальшь.

Мариам вдруг подняла лицо, огромные глаза, полные слез, уставились на молодого вождя, руки вцепились в рубаху, а губы быстро-быстро зашептали:

— Моисей, у тебя есть сын. Представь, как бы ты себя чувствовал, потеряв его. Может, тогда поймешь, что у меня на душе. Я же Аарона с малых лет сама воспитывала. Он мне больше, чем брат. Отними его, и мне на этом свете не жить. Я ведь только из-за него десять лет назад с тобой не убежала, хотя сердце надвое разрывалось! Прости его, Моисей, он молодой совсем и глупый.

— Скажи мне, с чего ты взяла, что желаю я Аарону вред причинить?

Черные глаза в упор смотрели на Моисея. В них отражалось такое отчаяние, что вождю стало совсем не по себе.

— Нет, Моисей. Я видела твой взгляд на площади. Ты так уже один раз смотрел — когда Неферперит захотел мной овладеть. Но что Аарон тебе сделал? Кого отнять собрался? Неужто боишься, что он власть твою над народом израильским пошатнет? Потому от него избавляешься?

Закололо вдруг в боку у Моисея, а во рту пересохло. Хотел сказать Мариам, что никого не боится, но голос не послушался. И до того тоскливо стало, что Моисей аж пошатнулся. Что же такое он на самом деле творит? Всерьез размышляет о том, как избавиться от товарища верного, с которым вместе еврейский народ на поход опасный поднимал. А возлюбленную бывшую пытается словами пустыми успокоить.

Когда же ты, Моисей, так спокойно лгать научился? Когда фараону заговором угрожал или когда Манитону доказывал, что не ведаешь о судьбе гарнизона из крепости? И что дальше? Может, и Мариам прикажешь в пустыню выбросить, чтобы не путалась под ногами? А когда остановишься? Не случится ли так, что постепенно всех растеряешь и останешься один-одинешенек на целом свете?

Но ведь Моисей не о себе печется, а о благе всех людей Израилевых. Ответственность на нем за каждого лежит. Ради общего счастья людей готов он и самым дорогим пожертвовать. Даже Мариам не в силах его разжалобить. Когда речь идет о будущем тысяч людей, все личное отходит назад. И не гоже вождю великому боятся малым поступиться, если он в итоге на шаг к большой цели приблизится.

Моисей выпрямился, глаза загорелись знакомым твердым огнем, подбородок резко вздернулся. Слова были готовы сорваться с уст, когда кто-то тихо сказал из глубины шатра:

— Мариам, оставь нас. Надобно нам с Моисеем вдвоем побыть. Вечером узнаешь Моисеево решение, что с Аароном будет…

Стоило пологу задернутся за выскользнувшей наружу Мариам, как из темного угла выступил Иофор. Моисей удивленно уставился на старика.

— Не ожидал, Моисей, что кто-то еще в шатре есть? Утомился я на жарком солнце, прилег отдохнуть, но вы с Мариам спором своим разбудили.

Впервые не рад был Моисей дорогому гостю. Смотрел вначале настороженно, будто прикидывал что в уме, потом кивнул: ладно, мол, садись. Иофор, как ни в чем не бывало, устроился на подушках и по привычке речи мудрые завел:

— Раз Мариам правду не сказал, так хоть мне откройся. Что с Аароном делать собираешься?

— Выгоню в пустыне, на волю Богов всемогущих.

— То есть на смерть верную.

Моисей недовольно скривился, но Иофор продолжал, внимания не обращая:

— А не думал ли ты, как еще можно с Аароном поступить?

— Что тут думать. Согласен я с Воином, из внутреннего мира, что к друзьям предавшим нельзя милостивым быть. Иначе наверняка удар коварный в спину получишь.

Иофор улыбнулся:

— Смотрю, во всем полагаешься на богов внутренних.

— Конечно, они ни разу не подводили.

Иофор вдруг посерьезнел.

— И прав, и не прав ты, Моисей, одновременно. Прав, что с предавшим другом расправляться нужно без пощады. Но не прав, считая, что Аарон тебе друг до сих пор.

— Ну да, теперь он враг лютый.

Иофор кивнул:

— Вот и я о том говорю. А к врагам следует по-другому относиться.

— Это как еще?

Иофор вдруг заговорил совсем тихо, так что Моисею пришлось напрягаться, чтобы услышать хоть слово:

— Врагов прощать надобно. Только тогда из них толк будет.

Моисей вновь поморщился и собрался встать, но Иофор оказался проворнее. Вскочил резво, крепкая рука сжала плечо Моисея, огромные глаза прожгли взглядом насквозь:

— Сядь, не спеши. Подумай хорошенько, а потом убегай.