Чтение онлайн

— Знаю.

— А на самом деле ты первая поняла, что телефон украли.

Ника посмотрела на меня.

— Не сразу.

— Но поняла.

— И что?

— Значит, не овечка.

Она молчала пару секунд.

Потом тихо сказала:

— Спасибо.

Я кивнула.

Паша взял мою руку. И под звук дождя, под тихое дыхание Ники у окна, под его тёплые пальцы в моей ладони, я впервые за сутки позволила себе закрыть глаза без ощущения, что за этим обязательно последует удар.

Сон пришёл не сразу. Но пришёл. А когда я проваливалась в темноту, мне показалось, что где-то очень далеко снова прокатился гром.

Не страшный. Не предупреждающий. Просто гром. После которого всегда наступает воздух.

Почти восемь месяцев спустя я научилась просыпаться от тишины. Раньше тишина всегда настораживала. Она казалась паузой перед ударом, той самой секундой, когда тело уже знает, что сейчас случится что-то плохое, а разум ещё не успел придумать оправдание. Теперь тишина была другой.

Дом за городом просыпался медленно. Сначала щёлкала система отопления, потом где-то внизу лениво начинал урчать чайник, потом за окном оживали птицы, слишком громкие для приличных существ. Иногда в коридоре скрипела половица — Паша ходил так тихо, что нормальный человек не услышал бы, но я уже знала его шаги.

Я лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, и несколько секунд не открывала глаза. В комнате пахло свежим бельём, кофе и дождём. За окном было серое утро, мягкое, влажное, без резкости. Где-то далеко глухо ворчало небо. Гром. Я не вздрогнула.

Вот это, наверное, и было главным изменением.

Не то, что я переехала к Паше. Не то, что моя зубная щётка давно стояла рядом с его в стакане. Не то, что половина шкафа теперь была занята моими вещами, хотя я всё ещё иногда делала вид, что «это временно». Даже не то, что я научилась оставлять телефон на кухне и не проверять каждые пять минут, не написал ли кто-то страшное.

Главное было в том, что гром перестал означать беду. Он просто был. Как дождь. Как утро. Как Паша внизу, который, судя по звукам, опять пытался приготовить завтрак так, будто кормит не женщину, а роту голодных бойцов.

Я открыла глаза и посмотрела на потолок.

Почти восемь месяцев. Иногда мне казалось, что всё случилось вчера. Старый кинотеатр. Пыль. Пистолет у виска. Рука Паши, вытянутая в пустоту. Глухой удар тела о бетон. Сирены. Ника, которая била меня по плечу и плакала одновременно. Больничная палата. Его голос: «Я люблю тебя, Маша».

А иногда казалось, что это было в другой жизни.

Наверное, так и было. Та жизнь закончилась не в тот момент, когда Крота вынесли из кинотеатра. Не когда я дала показания. Не когда следователь в третий раз попросил меня повторить, как именно Саша держал оружие и что именно говорил о Даше. Она закончилась позже.

Когда я однажды проснулась в этом доме и поняла, что не хочу уезжать.

Впервые за очень долгое время слово «дом» не вызывало желания спрятаться.

С Крота начался долгий, мерзкий процесс. Сначала он пытался врать.

Говорил, что Паша его столкнул. Что я приехала сама. Что никакого оружия не было. Что телефон Ники оказался у него случайно. Что Даша была не завербована, а «сама всё решила». Что он вообще никого не заставлял, не угрожал, не манипулировал — просто «оказался рядом». Слушать это было почти физически противно. Но ложь хороша только тогда, когда вокруг неё темно. А вокруг Крота наконец включили свет.

Записи. Показания. Старые связи. Люди Константинова, которые вдруг начали говорить быстрее, чем раньше. Кто-то спасал себя. Кто-то пытался свалить всё на мёртвых. Кто-то на Крота. Крот, поняв, что его прежние покровители от него отказываются, начал сдавать всех подряд.

Поздно. Слишком поздно.

Его причастность к истории с Дашей доказали. Не только словами. Документами, переводами, старыми сообщениями, записями встреч, фамилиями, которые раньше почему-то исчезали из материалов дела. Он правда нашёл её слабое место. Правда втянул. Правда познакомил с людьми, которые сделали из её боли инструмент. Правда пытался остановить слишком поздно — не потому что прозрел, а потому что понял: девочка, которую он считал управляемой, больше ему не подчиняется.

Паша после этого молчал два дня. Просто ходил по дому, отвечал коротко, пил чёрный кофе и чинил в гараже мотоцикл, которому вообще ничего не было нужно.

На третий день я пришла к нему в гараж, села на перевёрнутый ящик и сказала:

— Я не уйду, даже если ты будешь молчать ещё неделю. Но бесить начну уже сегодня.

Он тогда посмотрел на меня так устало, что мне стало больно.

Потом положил ключ на верстак и сказал:

— Я не знаю, что теперь чувствовать.

Я ответила:

— Тогда не чувствуй правильно. Чувствуй как есть.

Он подошёл ко мне, опустился рядом на корточки и просто положил голову мне на колени.

И я впервые увидела, как человек может не плакать, но всё равно ломаться.

Суд был закрытым не полностью, но грязным — полностью.

Адвокат Крота пытался выставить меня нестабильной, Нику — истеричной, Пашу — опасным человеком с личной местью. Ника после первого заседания вышла из зала и сказала:

— Если ещё раз назовут меня эмоциональной матерью, я покажу им эмоциональную мать.

В итоге Крот получил пожизненное. Судья зачитывал приговор, листы шуршали, кто-то кашлянул, у меня болело плечо от напряжения, а Паша сидел рядом и держал мою руку под столом.

Крот находился уже не в обычной больнице, а в тюремной. Прикованный к кровати не только наручниками — собственным телом. После падения он так и не восстановился. Позвоночник, ноги, постоянный уход, охрана у двери. Он сдал почти всех, кого мог, но это не купило ему свободу.

Иногда мне казалось, что это страшнее смерти.

Потом я вспоминала Филиппа.

Дашу.

Нику, которая стояла в больничном коридоре с чужого телефона и говорила: «Паша, у меня украли телефон». Пашу, который годами жил с чужой частью вины. И жалость проходила.

Через месяц после суда я уволилась из больницы.

Ника сказала:

— Наконец-то.

Я удивилась.

— То есть ты даже не будешь делать вид, что расстроена?

— Нет. Ты там сгорала, Лебедева. Просто красиво, в белом халате и с кофе вместо крови.