Чтение онлайн

Паша резко поднял на него глаза.

— Не надо.

Константинов пожал плечом.

— Я констатирую.

— Нет, — сказал Паша. — Ты наслаждаешься.

Между ними повисла короткая, неприятная тишина.

Константинов усмехнулся.

— Возможно. Но сегодня я на твоей стороне, Громов.

— Сегодня удобное слово.

— Не придирайся к формулировкам. Он жив. Его повезли в больницу под охраной. Предварительно — тяжёлая травма позвоночника, переломы, внутреннее кровотечение. Если выживет окончательно, сидеть сможет не скоро. Ходить — под большим вопросом.

Я закрыла глаза. Ника тихо сказала:

— Хорошо.

Мы посмотрели на неё.

Она не отвела взгляда.

— Да, хорошо. Я плохой человек, можете осуждать. Но после Филиппа, после Маши, после моего телефона, после того, как он приплёл меня сюда и не дай Бог моего сына… хорошо.

Я взяла её за руку.

— Ты не плохой человек.

— Сейчас — плохой.

— Сейчас ты живая.

Она выдохнула.

— И очень злая.

— Это тоже признак жизни.

Константинов посмотрел на Пашу.

— Тебе придётся дать показания.

— Дам.

— Ей тоже.

— После больницы, — сказал Паша.

— Разумеется. Я не зверь.

Ника фыркнула. Константинов посмотрел на неё.

— Что?

— Ничего.

— Сомневаюсь.

— У вас лицо человека, который говорит «я не зверь» только потому, что рядом свидетели.

Паша вдруг коротко усмехнулся. Константинов перевёл взгляд на него.

— Весёлая компания у тебя, Громов.

— Сам удивляюсь.

— Это было не одобрение.

— Я понял.

Ника села рядом со мной на край скорой.

— Я поеду с ней.

— Я поеду с ней, — одновременно сказал Паша.

Они посмотрели друг на друга. Я почувствовала, как начинается новая война, и устало подняла руку.

— Я еду в больницу не на кастинг сопровождающих.

— Она поедет со мной, — сказал Паша.

— А я что, чужая? — возмутилась Ника.

— Нет, — ответил он. — Ты поедешь следом. И позвонишь маме, чтобы она забрала Никиту из сада или где он сейчас.

Ника открыла рот, а потом закрыла.

Потому что это был разумный аргумент, а спорить с разумным аргументом неудобно, даже если очень хочется.

— Ненавижу, когда ты прав, — сказала она.

— Привыкай, — ответил Паша.

— Не наглей.

Я устало опустила голову на стенку машины скорой.

— Вы все ужасные.

— Зато живые, — сказала Ника.

И это почему-то стало главным итогом дня.

В больнице меня знали и это было очень неудобно.

Потому что одно дело — работать здесь в белом халате, уверенно идти по коридору, держать в голове анализы, операции, назначения, графики, чужие жизни. И совсем другое — сидеть на каталке с разбитой губой, грязными коленями и спецназовцем рядом, который выглядит так, будто готов уволить весь медицинский персонал за недостаточно быстрый осмотр.

— Громов, отойди от врача, — сказала я.

— Я не мешаю.

— Ты стоишь у него над душой.

Молодой травматолог, которого я знала по ночным сменам, кашлянул.

— В принципе, немного стоит.

Паша медленно посмотрел на него.

Травматолог тут же добавил:

— Но очень корректно.

Я закрыла лицо рукой.

— Господи.

Ника сидела на стуле в углу и пила кофе из автомата, выглядя как человек, который готов пережить нервный срыв, но только после кофеина.

— Маш, не дергайся, — сказала она. — Дай человеку побыть грозной мебелью.

— Грозная мебель мешает диагностике.

— Зато красиво вписывается в интерьер.

Паша посмотрел на Нику.

— Ты всегда такая?

— Нет. Сегодня я сдерживаюсь.

Травматолог явно хотел исчезнуть, но профессиональный долг не позволял. Он осмотрел колено, обработал губу, проверил реакцию зрачков, отправил меня на снимок и почти силой усадил обратно.

— Сотрясения выраженного нет, но наблюдение нужно. Колено без перелома, ушиб. Губу зашивать не надо.

— Видишь, — сказала я Паше. — Жить буду.

— Под наблюдением, — добавил врач.

Предатель. Паша кивнул.

— Останется?

— На ночь желательно.

— Нет, — сказала я.

Все посмотрели на меня. Я посмотрела на врача.

— Я не останусь.

— Маша, — начал Паша.

— Нет.

— Это не обсуждается.

— Именно. Я сказала нет.

Ника медленно поставила стаканчик с кофе.

— Лебедева.

— Что?

— Ложись на ночь.

— Ника, только не ты.

— Я именно я. Потому что я сегодня чуть не поседела из-за твоего героического кретинизма. Так что сейчас ты ляжешь, поспишь под наблюдением, а завтра начнёшь снова строить из себя бессмертную.

— Я ненавижу больницы как пациент.

— Все врачи ненавидят больницы как пациенты, — сказал травматолог. — Это не диагноз, это профессиональная деформация.

Я посмотрела на него.

— Вы слишком смелый для человека, который ещё хочет спокойно работать в нашем отделении.

Он улыбнулся.

— Я под защитой спецназа.

Паша даже не моргнул. Ника засмеялась. Я сдалась.

Палату мне выделили отдельную. Я подозревала, что не без участия Паши или Константинова, но выяснять не стала. Комната была маленькая, светлая, с узкой кроватью, шкафом, тумбочкой и окном во двор. За стеклом уже темнело. Дождь стучал по подоконнику ровно, спокойно, будто весь мир наконец-то перестал орать.

Ника уехала ближе к вечеру, когда брат привёз ей зарядку, сменную одежду и сообщил, что Никита у бабушки, в полной безопасности и требует узнать, почему мама «говорит как дракон». Ника поплакала две минуты в коридоре, потом вернулась ко мне с обычным лицом и сказала:

— Я завтра приеду и принесу нормальную еду. Больничное не ешь. Оно убивает быстрее Крота.

— Спасибо за заботу.

— Я не забочусь. Я контролирую ущерб.

Она обняла меня перед уходом.

Тихо, без шуток.

— Не делай так больше.

— Не буду.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Ника посмотрела на Пашу, который стоял у окна.

— А ты следи.

— Буду.

— Не командуй сильно. Она от этого тупеет и делает наоборот.

— Уже заметил.

— Эй, — возмутилась я.