Чтение онлайн

Партийные органы выступили с критикой и той, и другой группы историков. В первую очередь получила осуждение книга «История Казахской ССР». В докладной записке Комиссии партконтро- ля от 30 января 1944 г. говорилось, что «эта книга пользы не принесет», а также «может стать оружием в руках казахских националистов», так как «взаимоотношения казахского и русского народа выглядят только как враждебные». На «Историю Казахской ССР» была запрошена рецензия у секретаря ЦК КП(б) Узбекистана У. Ю. Юсупова. Очевидно, сделано это было с той целью, чтобы получить критические замечания от представителя власти в одной из национальных республик и избежать таким образом гипотетического обвинения в «великорусском шовинизме». 23 мая 1944 г. Юсупов дал отзыв, в котором подверг авторов книги критике за то, что они «рассматривают колонизацию Казахстана как абсолютное зло», а «все массовые национальные движения, происходившие в Казахстане, как прогрессивные и революционные», «допускают изолированное рассмотрение истории казахского народа», «приукрашивают и идеализируют экономическое и культурное развитие казахского народа до завоевания Казахстана царской Россией»59.

В марте и мае 1944 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) подвергло критике обе группы историков: «В советской исторической науке не преодолено еще влияние реакционных истори- ков — немцев, фальсифицировавших русскую историю», «сильно сказывается еще влияние школы Покровского»*, «присоединение к России расценивается как абсолютное зло», а также, наоборот, «среди некоторой части историков наблюдается оживление антимарксистских, буржуазных взглядов»60.

Таким образом, руководству страны стало ясно, что назрела необходимость обсудить создавшуюся ситуацию с целью не допустить уклона как в сторону «гиперинтернационализма», так и в сторону «великодержавного шовинизма». С этой целью с 29 мая по 8 июля 1944 г. в ЦК ВКП(б) было проведено совещание историков, на котором развернулись дебаты по проблеме исторической легитимации Советского Союза в его существующих границах. Группа Тарле делала это с великодержавных позиций, утверждая преемственность СССР и царской России, а группа Панкратовой — с позиций, которые она считала марксистскими, утверждая, что только СССР как «новое» объединение народов было свободным и добровольным61.

По результатам совещания был разработан проект постановления ЦК «О недостатках научной работы в области истории», в котором подверглись критике сторонники Тарле за «ревизию ленинских взглядов» и за отрицание того, что царизм был «угнетателем трудящихся» и «жандармом Европы», а царская Россия — «тюрьмой народов», а также за насаждение «пренебрежительного отношения к нерусским народам», оправдание «колониальных захватов царизма» и пр. В этом же проекте постановления критике подверглись сторонники Панкратовой за «ревизию ленинских взглядов», продвижение «норманнской теории», замалчивание и недооценку «прогрессивных сторон русской истории», принижение «роли выдающихся деятелей русского народа», противопоставление друг другу народов Советского Союза. Однако этот проект постановления был отвергнут. В новом проекте постановления историки были более предметно обвинены в попытках «возрождения буржуазно — исторической школы Милюкова» и «национализма» (тезис о прогрессивности завоевательной политики царизма), великодержавном шовинизме, «реставрации исторических ошибок школы Покровского». Однако и этот проект постановления принят не был. Он не устраивал руководство ЦК ВКП(б) из-за «политизированности», неверности с научной точки зрения и персональной адресованности62.

Таким образом, несмотря на ясную негативную оценку как «великодержавного шовинизма», так и огульного охаивания истории дореволюционной России, четкая официальная линия, проясняющая, как трактовать те или иные факты в истории страны, выработана не была. 12 мая 1945 г. историк С. В. Бушуев направил письмо Жданову, в котором указывал на то, что многим оставался неясным вопрос «как теперь освещать историю борьбы горцев за независимость под руководством Шамиля». Из-за отсутствия внятных указаний издательства воздерживались «от печатания работ на вышеуказанные темы»63.

Несмотря на отсутствие публично выраженной идеологической установки, в основу национальной политики на завершающем этапе войны было положено мнение Жданова — выстраивать национальную политику на основе «советского патриотизма». В результате в пропаганде появились критические интонации в адрес тех, кто руководствовался примерами и опытом далекого прошлого, а также делал упор на русский, а не «советский» патриотизм. Выражалось беспокойство, что патриотизм переставал связываться с революционными традициями. Высокопоставленный руководитель литературного фронта Л. Субоцкий в своем критическом обзоре недоумевал, почему, «описывая в «Русской повести» патриотический подвиг лесника — командира партизанского отряда, П. Павленко называет в числе его вдохновителей Александра Невского, Кутузова, солдат Архипа Осипова и Рябова, матроса Кошку и… только?». Критик утверждал, что «невозможно поверить, что в сознании и памяти человека, прожившего в Советской стране более четверти века, не возникло ни единой мысли об отражении вражеского нашествия в годы Гражданской войны». Поэтому он предлагал признать «бесплодность заимствования в неизменном виде чувств и понятий прошлых эпох для характеристики нового человека и нового времени»64.

Б. Л. Пастернак в июле 1944 г. не получил разрешения опубликовать стихотворение «Русскому гению», а тексты его военных стихов в сборнике «Свободный кругозор» подверглись переделкам — «было переписано, снято упоминание России»65. В марте 1945 г. подверглась критике серия брошюр «Боевые подвиги сынов Армении». Отмечалось, что армянские герои в публикациях «представлены главным образом царскими генералами, отличившимися в войнах против горцев на Кавказе и в подавлении национально — освободительных восстаний горских народов». Был сделан вывод, что издательство «без разбора прославляет военных руководителей и администраторов царской России»66.

Пропаганда стала утверждать, что «только наличие советского социалистического общества могло спасти человечество от порабощения немецким фашизмом», и подвергала критике тех, которые «умудрялись обходить молчанием главное: роль Советского государства, роль партии, существо нашего строя, так блестяще выдержавшего испытания». Выравнивание «крена» в сторону русского национального фактора проявилось в указании вернуться на «генеральный путь нашего развития», основанный на «чистоте марксистско — ленинской идеологии»67.

По этой же причине потребовалась легитимация упоминавшегося выше тоста Сталина о русском народе, обоснование его с марксистской точки зрения. Подчеркивалось, что корни «передовой, революционной идеологии, в духе которой воспитан весь советский народ», нужно искать не только «в героическом прошлом русского народа и других народов нашей страны», но особенно «в освободительном учении марксизма — ленинизма»68. Такая легитимация была необходимой, так как не все разделяли мнение Сталина, изложенное в его тосте, посчитав, что «другим народам СССР, которые понесли во время войны еще большие, чем русский народ, потери, Сталин не воздал никакой чести» (в частности, белорусам и украинцам)69. Когда Сталин произносил свой тост, Илья Эренбург заплакал, так как ему содержание тоста «показалось обидным»70.

Тенденция признания «патриотизма досоветского периода» «исторически ограниченным» проявилась в установлении примата «советского» патриотизма над «русским». Говорилось о «русской» армии, но о «советском» народе, история Русского государства и Российской империи стала подаваться как «великое прошлое советского народа». Утверждалось, что идеология в СССР — это не узконациональный, а «советский, социалистический патриотизм»71. Как и прежде, провозглашались нерушимость дружбы и равенства народов СССР. Данные о награжденных давали основание утверждать, что советские герои «олицетворяют все народы и национальности нашей страны»72.

Задача усиления интернационализма была подчеркнута в изданной весной 1944 г. директиве ГлавПУРа, в которой, в связи с вступлением Красной Армии в страны Европы и с тем, что «в армию пришли сотни тысяч призывников из Западной Украины и Западной Белоруссии», подчеркивалось, что «воспитание солдата и офицера в духе интернационализма имеет сейчас особое значение». В то же время, с целью решения новой проблемы — непонимания среди части населения и воинов Красной Армии, «зачем нужно освобождать Польшу и другие страны», если территория СССР уже освобождена, советская пропаганда была вынуждена разъяснять, что «мы воюем на чужой земле во имя только своих интересов» и только «за свободу и независимость нашей Родины»73.

Одним из шагов, внешне относящимся к сфере национальной политики, стало преобразование в январе 1944 г. народных комиссариатов обороны и иностранных дел из общесоюзных в союзно — рес- публиканские. Целью такого шага было объявлено создание для союзных республик условий «вступать в непосредственные сношения с иностранными государствами и заключать с ними соглашения», а также «иметь свои республиканские войсковые формирования». 1 февраля 1944 г. в докладе перед Верховным Советом СССР Молотов сказал: «Это преобразование означает большое расширение деятельности союзных республик, которое стало возможным в результате их национального развития. В этом нельзя не видеть нового важного шага в практическом разрешении национального вопроса в многонациональном советском государстве, новой победы нашей ленинско — сталинской национальной политики».