Чтение онлайн

– Дальше этой границы свет не проходит, Робин. Вам это может представиться стоячим волновым фронтом, в который упирается свет. За него в черную дыру заглянуть невозможно. И из-за него ничего не может вырваться. Символы "G" и "М" означают, конечно же, гравитацию и массу, а такому опытному старателю, как вы, мне не нужно объяснять, что такое С в квадрате. Из тех данных, что вы привезли с собой из экспедиции, выходит, что данная конкретная черная дыра достигает шестидесяти километров в диаметре, что означает массу, примерно в десять раз превышающую массу Солнца. Может, я говорю больше, чем вы желаете знать, Робин?

– Немного, Альберт, - ответил я, ежась на лежанке. Я сам не знал, что хочу услышать.

– Может, вы хотите выяснить, мертва ли она?
– спросил он и сам же ответил: - Нет. Не думаю. Там, конечно, масса излучений и бог знает какие силы разрыва. Но для ее гибели прошло слишком мало времени. Все зависит от ее угловой скорости. Возможно, Джель-Клара Мойнлин еще даже не осознала, что вы исчезли. Замедление времени, понимаете? Это следствие...

– Я понимаю, что такое замедление времени, - прервал я Альберта. И, честно говоря, на самом деле понимал, у меня было такое ощущение, будто я сам живу в замедлившемся времени.
– Мы можем что-нибудь узнать о ней?

– У черной дыры не бывает волос, - серьезно процитировал он шутку старателей.
– Мы называем это законом Картера-Вернера-Робинсона-Хокинга. Из него следует, что единственная доступная информация о черной дыре - это ее масса, заряд и угловой момент. Больше ничего.

– Если только ты не внутри нее, как она.

– Да, Робби, - согласился Альберт, усаживаясь и снова берясь за трубку. Потом последовала долгая пауза, во время которой я слышал лишь знакомое: "Пуф, пуф, пуф". Наконец Альберт решился: - Робин?

– Да, Альберт?

Он выглядел смущенным, насколько может смущаться голографическая конструкция.

– Я был не совсем откровенен с вами, - проговорил он.
– Иногда из черной дыры может поступать информация. Но это приводит нас к квантовой механике. И ничего хорошего вам не сулит. Она бесполезна для ваших целей.

Мне не хотелось, чтобы компьютерная программа рассуждала о моих "целях". Особенно когда я сам в них не уверен.

– Расскажи мне об этом!
– приказал я Альберту.

– Ну... мы на самом деле знаем об этом очень немного. Это связано с первым законом Стивена Хокинга. Он указывает, что черная дыра в некотором смысле имеет "температуру", что является особым типом излучения. Некоторые частицы данного излучения способны вырваться за пределы черной дыры. Но не от таких черных дырищ, которые интересуют вас, Робби.

– А от каких они могут сбежать?

– Ну, главном образом от очень маленьких. С массой, скажем, равной массе горы Эверест. Это субмикроскопические черные дырочки. Не больше ядерной частицы. Они очень горячие, сотни миллиардов градусов по Кельвину и выше. Чем они меньше, тем сильнее квантовый туннельный эффект и тем они горячее. Поэтому они все уменьшаются и раскаляются, пока не произойдет взрыв. А у больших дыр не так. Там действует прямо противоположная закономерность. Чем черная дыра значительнее, чем больше она притягивает к себе материи, восполняющей ее массу, тем труднее проявиться туннельному эффекту и вырваться частице. Черная дыра, подобная той, где находится Клара, имеет температуру, вероятно, в сто миллионов по Кельвину. И это на самом деле не очень много, Робин. Подобная дыра все время охлаждается.

– Значит, из такой дыры вырваться невозможно?

– Насколько я знаю, нет, Робин. Это отвечает на ваш вопрос?

– Да, на какое-то время, - сказал я и отпустил его. Но на один вопрос я все же не получил ответа: почему, говоря о Кларе, он называет меня Робби?

Эсси пишет замечательные программы, но иногда мне начинает казаться, что они накладываются друг на друга. Когда-то у меня уже была компьютерная программа, которая время от времени называла меня детскими именами. Но это был домашний психоаналитик.

Я напомнил себе, что нужно поговорить с Эсси, чтобы она внесла изменения в программы, потому что сейчас мне услуги Зигфрида фон Психоаналитика совсем не были нужны.

Временный кабинет сенатора Прагглера размещался не в башне Корпорации, а на двадцать шестом этаже здания законодательного собрания. Знак вежливости со стороны бразильского конгресса по отношению к коллеге, лестный знак кабинет всего на два этажа ниже крыши.

Встав с рассветом солнца, я тем не менее на несколько минут опоздал. Я провел время, бродя по утреннему городу. Нырял под мосты подземки, выходил на автомобильных стоянках, блуждал без всякой цели. Я все еще находился в замедленном времени. Но Прагглер, энергичный и улыбающийся, вырвал меня из него.

– Замечательные новости, Робин!
– воскликнул он, вводя меня в кабинет и заказывая кофе.
– Боже! Как глупы мы были!

На мгновение я подумал, что Боувер наконец отозвал свой иск. Это показывает, насколько я был глуп - Прагглер говорил о последней передаче с Пищевой фабрики. Так долго разыскиваемые книги хичи оказались всем известными молитвенными веерами.

– Я думал, вы об этом уже знаете, - извинился он, закончив свой рассказ.

– Я прогуливался, - ответил я. Неприятно слушать от постороннего человека нечто важное о собственном предприятии. Но я быстро пришел в себя.

– Мне кажется, сенатор, - сказал я, - что это хорошее основание для отмены судебного запрета.

– Знаете, я так и думал, что это придет вам в голову, - улыбнувшись, ответил Прагглер.
– Как вы себе это представляете?

– Ну, мне это кажется предельно ясным. Какова главная цель экспедиции на Пищевую фабрику? Знания о хичи. И теперь мы узнаем, что окружены этими знаниями, их нужно только подобрать.

Он нахмурился.

– Мы еще не знаем, как декодировать эти проклятые штуки.

– Узнаем. Теперь, когда нам известно, что это такое, разберемся. Мы получили откровение. Остальное - работа специалистов. Мы должны...
– Я умолк на середине фразы. Я уже собирался было сказать, что сейчас надо срочно скупать все имеющиеся на рынке молитвенные веера, но идея показалась мне слишком хорошей, чтобы делиться ею даже с другом. И я переключился на другую тему: - Мы должны быстро получить результаты. Теперь экспедиция Хертеров-Холлов - не единственная важная проблема, поэтому рассуждения о национальных интересах утрачивают свой вес.

Он принял у секретарши чашку кофе, у живой, хорошенькой, словно кукла, секретарши, которая нисколько не походила на его программу, и пожал плечами.

– Это аргумент. Я выскажу его комитету.

– Я надеялся, вы сделаете больше, сенатор.

– Если вы имеете в виду вообще снятие этого вопроса, то на это у меня нет власти. Я всего лишь председатель комитета. Да и то на один месяц. Конечно, дома я могу поднять бурю в сенате, и, может, я так и поступлю, но у всего есть пределы.