Чтение онлайн

У меня в руках перо и электронная книга, в ушах – наушники. Экзаменатор объясняет куда и как жать, что делать, если ты испытываешь трудности или вдруг почувствовал себя плохо. Я пропускаю это мимо ушей, но не потому, что уверена в себе, а потому, что меня отвлекает портрет Вождя. Он смотрит прямо на меня, и я отворачиваю голову книзу. И все равно затылком чувствую, как он сверлит своим взглядом мою шею. Вождь. Вождь всего народа. Мой Вождь… Как бы напоминание того, что жизнь, которую ты живешь, ты живешь для него. Для Союза. И этот экзамен ты сдаешь, чтобы начать работать на него. И проработать так всю жизнь, не покладая рук. А потом лечь замертво и возрадоваться, что, наконец, все закончилось. А еще мне кажется, Вождя нарисовали там, чтобы ты и не смел списать. Всевидящее Око прямо над тобой: даже если захочешь списать – не сможешь. Вдобавок ко всему, слова Вождя включают прямо после речи экзаменатора, и он произносит пафосное напутствие, которое отвлекает вовсе и отнюдь не помогает сосредоточиться. Впрочем, я спешу отогнать от себя эти мысли. Опасные мысли никогда не приводили ни к чему хорошему.

Спустя два часа я, наконец, выхожу из зала пыток, и меня уже ждут одетые в такую же, как у меня, школьную форму, Ники и Лео. Мои друзья с детства. Ники живет в моем доме несколькими этажами ниже, а Лео мы с ней подобрали среди первоклассников, когда он поступил к нам в школу через год после нас. Ему не с кем было общаться, и мы с Ники взяли над ним шефство. Он такой рослый, длиннорукий и темноволосый, Ники – такая маленькая, рыжая, и я – что-то среднее между ними – темные волосы, синие глаза и веснушки – в те дни, когда редкое солнце касается моей кожи. Идеальная троица.

– Поздравляем! Поздравляем! – Кричат они и обсыпают меня мелко нарванными бумажками, имитирующими конфетти. – Свободная леди!

Я прижимаю палец к губам и подбираю упавшие клочки. Сорить здесь нельзя.

– Тсс, свободная? «Свободная»? – Шепча, переспрашиваю я. – Это слово здесь не приемлемо. От него у Вождя волдыри.

Я сострила и мне тут же становится жутко. Мы не в том месте, где можно так шутить. Обычно ведь мы в своих рабочих зонах. Даже если надзиратели и наблюдают, то все равно ощущение того, что ты далеко от эпицентра Ока, тебя успокаивает, снимает бдительность. Но здесь – мы под самым носом, нужно быть осторожнее, и я оглядываюсь по сторонам, ища тех, кто мог это услышать. Хотя, если честно, такого места, где можно шутить о Вожде в нашей стране вообще нет, даже в собственных рабочих зонах, даже сидя у себя в комнате наедине с собой, ты можешь только думать что-то, но стоит только начать шевелить губами, облекая мысли в словоформу, то все кардинально меняется. Это последнее, что ты хочешь сделать, если только не решил свести счеты с жизнью намеренно. Поэтому я хватаю Ники и Лео за плечи и разворачиваю прочь из городского холла.

Ники чуть младше меня, и всю эту процедуру ей проходить через полгода. Лео младше нас обеих – ему всего лишь семнадцать, и он совсем не беспокоится ни об экзаменах, ни о «спаривании».

– Ну что, дело осталось за малым. – Говорит Ники. – Что, думаешь, покажет Суперкомпьютер?

– Я не знаю, что он должен показать, но если по результатам всего, что я сделала, он назначит меня вязальщицей, то хотя бы Партнера-то он просто обязан будет найти мне идеального. Для справедливости.

– Он не сможет назначить тебя вязальщицей! – Спорит Ники, останавливая меня. – Ты не умеешь вязать, ты спицы в руках не держала, и все тесты ему об этом покажут, ты же знаешь, как он работает! – Парирует Ники.

– А вдруг он ошибется. – Прерывает нас Лео. – Во всех супермашинах есть изъяны. Даже в Суперкомпьютере. – Спокойно и громко констатирует он.

Я взглядом останавливаю его речь и кладу свою руку ему на плечо, осматриваясь вокруг. Лео затихает, оглядываясь на мои пальцы, крепко схватившие его воротник. Сказать что-то плохое о Суперкомпьютере – все равно, что отозваться плохо о самом Вожде или о нашем прекрасном правительстве. Понятие «Суперкомпьютер», наряду с остальными, приравнено в Уставе к «священным», об этом сказано в самых первых параграфах, в «Терминах». Один из основных четырнадцати запретов – как раз на поношение и осквернение священных понятий бранью, матерными словами и проявлением неуважения. Поэтому, когда ты говоришь об этой бездушной машине, то должен следить за языком, как если бы говорил о Союзе или о чем-то святом. Иначе все, конец. Я до сих пор не уверена, что окружающие нас стены не утыканы жучками и микрофонами. Нет, все-таки если бы действительно стены имели жучки, то большинство из нас уже давно сидело бы в исправительных колониях. Я успокаиваю себя каждый раз только этим. Мы все еще на свободе, а значит это не тотальная слежка. И, тем не менее, несмотря на это, мне все-таки порой кажется, что если микрофоны и существуют, то они способны улавливать даже мысли, ну а живы мы лишь только по той простой причине, что убить или сослать в колонии всех они просто не могут… Наверное, все-таки «думать» прощаемо. А вот «думать и бороться против них» – нет.

Перед тем как уходить Лео настаивает, чтобы мы посетили столовую. Мы идем по большой лестнице вниз и выстраиваемся в длинную очередь.

– Я предполагала, что не захочу здесь находиться после всего этого, даже талон хотела не брать. – Говорю я.

– Если не брать, то на сегодня пропадет. Лучше сходить и поесть. Никогда не помешает. – Отвечает Лео, гладя плоский живот своей рукой по часовой стрелке.

У него в руках маленький серый талончик с его фамилией и двумя словами «Полдник. Детский». Хотя, глядя на Лео, можно подумать, что ему давно уже в пору получать взрослый объем. Уж очень высоким он вымахал.

Талоном можно воспользоваться в любом муниципальном учреждении, где есть столовая. Взамен на «Полдник. Детский» тебе выдадут то, что принято звать полдником в том заведении, где ты решил отоварить талон. Как правило, набор одинаков: хлебная котлета, макароны, рис или картофель на выбор, суп и компот. Котлета, конечно, не вся состоит из хлеба, но мы все-таки уверены, что хотя бы половина в ней из него точно, потому что этой котлетой нельзя насытиться, как мясом. Уж очень быстро она переваривается, оставляя ощущение пустоты в желудке. Как будто провалилась и все…

Я знаю, у Лео не очень богатая семья, если можно так выразиться. Вряд ли вообще кого-то в этой стране можно назвать богатым, мы ведь все равны и одинаковы. По крайней мере, этому нас учит Устав. Не зря же наш режим зовется «Равенство». Но так сложилось, что у Лео оба родителя всю жизнь проработали на одном и том же месте без повышений. Это, в принципе, типичная история. Повышения в нашей стране – большая редкость. Только если ты действительно чего-то стоишь, руководители выдвинут твою кандидатуру на рассмотрение, власти обратят на тебя внимание, оценят, и тебя повысят в должности. Вслед за этим повысятся размер месячной заработной платы и количество продовольственных талонов на семью. Однако это из плюсов. Из минусов – ты под надзором надзирателей, ведь ты отличился. Оказался умнее среднестатистического человека из толпы, а значит – опасен. Значит, можешь придумать что-то антивеликосоюзное. Например, объединить толпу, а те, кто могут собрать толпу, в силах сделать и революцию. Никому этого не нужно. Никакая революция не стоит у правительства в планах. Поэтому за всеми отличившимися присматривают. Если в течение трех лет ты ведешь себя спокойно и не оказываешь противодействия Системе, тебя оставляют. Но если нет – тебе конец. Иногда повышают для острастки. Никогда не знаешь, действительно ли умен человек, которому дали следующую степень или его просто проверяют. Это всегда очень большой риск, быть повышенным. Волей-неволей, а ты все-таки привык делать что-то по-своему. И это что-то может им не понравиться. Даже если ты законопослушный гражданин. Поэтому, если кому-то предложили повышение, но он предпочитает более спокойную жизнь, он вправе отказаться. Хотя это – тоже повод правительству заглянуть в твой паспорт данных и поискать подвох, ведь они не любят, когда им отказывают. Но, тем не менее, конечно, есть люди, которые уверенно идут по карьерной лестнице вверх. Нужно просто крутиться в особых кругах и говорить то, что нужно. По крайней мере, так я думаю. Так, в частности, можно добраться до администрации Вождя, если ты принадлежишь к административному сектору, выбранному тебе Суперкомпьютером. Главное – не быть занозой в теле руководства. Приносить «пользу», всегда улыбаться и уметь сделать то, что попросят.

У Лео все не так. Его родителям и не предлагали повышений. Так бывает. Бывает, что сектор не тот. Бывает, что вакансий нет. Бывает, что застой и невезуха. Оттого у них сейчас все в самом деле плохо. Но он никогда не отчаивался, и мне в нем это нравится. Ему всегда было плевать на очень многое плохое из того, что нас окружает. Наоборот, на все, что в жизни приключается, он смотрит с вызовом.

Когда я была маленькая, и моего отца еще не повышали, нам тоже туго приходилось. Бывало, что под вечер ничего съедобного в доме не было и нечего было покушать. В такие дни мы шли спать раньше, чтобы не чувствовать голода. В девять лет мои кости начали резко расти из-за генетики, и я часто просыпалась по ночам от тупой боли, оттого, что мясо не успевает нарастать на удлиняющиеся кости. Особенно на ногах. В такие ночи мама сидела у моей кровати и гладила мои голени, пытаясь унять боль. Но это не помогало. Мясу негде было взяться. Если бы была возможность переварить хлебные котлеты в мясо для лодыжек, а сою сделать жировым слоем, я бы, наверное, страдала поменьше. Но эта боль запомнилась моим телом. Моими клетками. Моим голодным желудком. С тех пор я это чувство не могу терпеть. Я выросла, наша обстановка давно изменилась, но вот чувство голода до сих пор из-за этого ненавижу. Как только стенки желудка начинают тереться друг о дружку от пустоты, а желудок урчать, тут же бегу что-нибудь закинуть в рот, хотя бы самую малость, иначе вспоминаю детство.

Потом отца повысили, мне было тогда десять, все стало как-то даже веселее. Мама начала готовить разнообразнее. Вкусности, которых мы раньше не знали. Иногда перепадало что-то экзотическое, типа йогурта или бананов. Или даже мандарины. Родители старались этого не есть и оставляли мне. А я зачастую съедала все вместе с Лео и Ники.

Потом отца повысили еще один раз. Не могли не заметить его упорный труд на работе, его мозги и талант. В ход пошли дефицитные талоны на что-то совсем редкое типа кильки в масле, пасты из нута или бараньих ребер. Хотя и не часто, но я начала знавать этот вкус. Ведь кто-то не мог похвастаться даже и этим. Тогда я начала есть все приносимые в дом плитки шоколада. Тайком от родителей. Не по кусочку, как мама угощала раньше, а горстями. Они и не знали. А когда поняли спустя какое-то время, папа устроил мне огромную взбучку. Но, наверное, было уже поздно. Шоколад, должно быть, и вправду уже сделал со мной свое дело.

Конечно, за повышением следовала «расплата». Пусть даже отец был строителем и не был связан с правительством никоим образом – под подозрение попадали все. Мне тогда было двенадцать. «Расплата» заключалась в том, что после этого нас три года преследовали надзиратели. Подзорные будки напротив нашего дома всегда были заполнены ищейками. Следили, конечно, не только за нами. Но мы были в приоритете. Хотя бы один из ищеек постоянно нес вахту, приглядывая за отцом. Но мы ничего не предпринимали. Отец просто любил свою работу, оттого и получил степень выше. Он не собирался идти против руководства. Никогда и в мыслях не имел и не планировал ничего такого. Всего лишь три года назад нас «отпустили». Я уже не чувствую себя под пристальным взглядом Всевидящего Ока каждую минуту, как это было раньше, когда каждый миг ты думаешь о том, что за тобой наблюдают. С того самого момента, как просыпаешься ото сна, открываешь глаза, видя стеклянный потолок своей соты, осознаешь, где ты, и начинаешь ощущать на себе чей-то взгляд всем своим телом. Не думаю, что это психике на пользу. По крайней мере, это уж точно прибавило мне мнительности и недоверия к окружающим. Улыбка улыбкой, но я всегда держу в голове мысль, что улыбнувшийся сосед может стучать на меня. Это не делает мне чести. Все это подозрение не делает мне чести, и я этим не горжусь, но от этого уже вряд ли избавиться…