Чтение онлайн

Сейчас надзора больше нет, но я точно знаю, что эти шесть в общей сложности лет слежки, первые три года после первого повышения и последужщие три года после второго, все это время где-то глубоко в моей голове отложилось тяжелым опытом. Возможно, он еще даст о себе знать когда-нибудь. Когда я разобью кулаком зеркало или выйду из окна под старость. Но пока это просто дурачество. Я больше смеюсь, когда думаю об этом. Все можно пережить. Время лечит и психику. Сейчас дома стало можно вдохнуть чуть свободней, но у нас все же сохранилась привычка шифроваться. На кухонном столе всегда лежит кипа листочков и карандаш, которым мы выцарапываем друг другу «анти-слова» на этих бумажках, показываем и сразу же незаметно уничтожаем. Произносить слова – не произносим. До сих пор. Хоть и три года уже прошло. А если не произнести нельзя, мы научились сжевывать слова так, чтобы на видео их невозможно было разобрать по губам.

В нашем государстве есть особая система разделения труда на три вида: физический, умственный и перекрестный, в каждом из которых ты начинаешь карьеру с низшего звена. Начав с нуля, ты можешь продвинуться выше, ступень за ступенью. Мой отец поднялся до высшего звена физического труда. Мама все еще на низшем интеллектуальном, но я точно знаю, что она ни за что не пойдет выше. Она никогда не рассказывала мне, почему именно, но я знаю, в чем причина того, что ей не хочется выше – не всегда предлагают добросовестное повышение, иногда предлагают сделать что-то такое, за что тебе было бы стыдно. Очередная проверка. Не каждый бы смог переступить через себя и сделать что-то такое ради недостающих денег и талонов.

Больше всего тех самых денег и талонов, особенно дефицитных, можно получить перекрестным трудом, но для этого нужно из кожи вон вылезти в первые восемнадцать лет своей жизни или родиться гением, участвуя во всех необходимых умственных соревнованиях и спартакиадах, чтобы доказать Суперкомпьютеру, что ты не дерьмо собачье. Я пока знаю только несколько человек, которые работают перекрестно – один из них черепно-мозговой хирург, который обследовал мою бабушку, когда та заболела раком мозга. К сожалению, бабушку мы тогда не спасли… Но в тот момент я впервые в жизни поняла, что в Великом Союзе существуют люди, способные «парить» над всеми остальными, потому что родились умнее других и удачливей… А еще я знаю одного человека, который получил повышение и зарабатывает лишние талоны так, как этого не сделала бы я. По крайней мере, я думаю, что не сделала бы…

Моего дедушки не стало раньше бабушки. За три года до того, как она умерла, ликвидаторы пришли к ним в квартиру с санитарной обработкой – этакой суперлотереей правительства, в которой выигравшая ячейка общества подвергается досмотру соты на предмет нарушения запретов. На кого упадет шарик в программе Суперкомпьютера, к тем и приезжают. Утреннее новостное шоу по субботам, отрывками показывающее блоки о врагах народа и нарушителях запретов Устава. Они бы даже, наверное, устроили из этого что-то типа развлекательного шоу длиной в час-полтора по воскресным вечерам, если бы открыто признали свой тоталитарный режим. Но «у нас все хорошо». У нас справедливое руководство во главе с Вождем, который зазря никого не обидит. Поэтому и показывают эту санитарную обработку они в новостях всего лишь вырезками, отдельными острыми моментами типа «нашли то-то то-то у того-то того-то», как бы только поучительными эпизодами в назидание тем, кто до сих пор имеет наглость нарушать запреты в стенах своего дома. Как правило, живущих в такой соте всегда исправляют или отправляют в колонии. Девяносто семь процентов в чем-то уличены. Шестьдесят пять процентов из уличенных убиты. Если, конечно, это не подставной эпизод, где санитарная обработка пришла к стукачу, у которого белые кружевные занавески, бинокль на полке и каждый день исходящий по коммутатору. Мало кого из обычных оставляют нетронутыми, потому что кто не без греха? Если уж нагрянула санитарная обработка, то обязательно что-то найдут. Проверят даже трубы и канализацию.

Когда нагрянула санитарная обработка в дом моего дедушки, конечно, и у него они нашли многое. Он был инженером. Он сам сделал радио, которое ловило иностранные волны, среди которых был и «Голос Америки». Я слышала этот «Голос», когда была маленькой. Он говорил тогда еще мне непонятным языком, но дед слушал и о чем-то думал. Тот день, когда пришли ликвидаторы, был его последним. Он был еще совсем молодой. Когда его не стало, бабушка осталась одна. Они оба так и не дожили до своей пенсии. В этой стране никто, как правило, не доживает. Пенсия – привилегия долгожителей. На нее можно выйти только в восемьдесят лет. Тогда же и снимается последний запрет. Но здесь редко кто отдыхает по старости. Как можно дожить до восьмидесяти, если датчики в теле сдают тебя с потрохами? Как дожить до восьмидесяти, если за тобой следит надзиратель. И если уж ты и пережил надзирателя, то к тебе обязательно приедет санитарная обработка. А если вдруг повезло, и удача оградила тебя от санитарной обработки, то все-таки кто-нибудь сдаст тебя из соседей. И даже если все из соседей окажутся такими же, как ты, элементами, которые держат язык за зубами, то все-таки какая-нибудь болезнь тебя сожрет. Какая-нибудь злостная болезнь тебя обязательно сожрет, потому что, что может твое тело, питаемое только хлебом и соей? Ты – ровным счетом, ходячий скелет с ломкими костями и прозрачной кожей, не способный сопротивляться внешним воздействиям… Или тебя просто исправят, и ты так и не доживешь до снятия последнего запрета, а если и доживешь, то скорее, как овощ. Вот такая вот история. И самое главное, что в промежутках между такими опасностями, преследующими тебя на каждом углу, твоя жизнь уныла и однообразна, и состоит она из таких же унылых и однообразных рабочих смен на благо правительства. На благо страны. Где ни дня для себя…

Спустя три года после смерти деда у бабушки нашли злокачественную опухоль головного мозга. Ее забрали врачи, обследовали и сказали, что сделать ничего нельзя. Я очень долго плакала. В те три года, когда бабушка жила без него, я часто бывала у нее в гостях, чтобы заполнить ее пустоту. Но света в ее глазах я больше не видела. Незадолго до своей смерти, когда стало известно о болезни, она сказала: «Я теперь почти свободна». Я тогда не поняла ее так глубоко, как поняла потом, спустя несколько лет. Мы ведь все заперты здесь в этих клетках. Сота – прозрачная клетка. Вся страна – одна большая клетка. Вся наша жизнь – тем более… Хотя даже если не выдерживаешь и подумываешь, не наложить ли на себя руки – делать этого нельзя. Самоубийц принародно высмеивают, а их семьям устраивают допросы. Хочешь – не хочешь, а что-нибудь да пришьют к делу. Они в этом мастаки. Поэтому только и приходится, что мечтать о смерти. Наверное, и рак мозга она сама себе нажелала, чтобы скорее освободиться. Без мужа, без моего любимого дедушки, жизнь ей казалась еще бесцельней. Она слишком сильно любила моего его, чтобы жить дальше в одиночку. И я ее прощаю.

Моя бабушка всегда была спокойным человеком, и от нее я ни разу не слышала и слова против правительства. Она ни разу не пожаловалась на свою судьбу. Никому никогда не перечила. Пусть я была совсем маленькой, чтобы судить, но снаружи казалось, что ее все устраивает. Я всегда удивлялась, почему она молчит и принимает все как должное. И однажды, когда она осталась одна, и сказала те несколько слов о свободе, я поняла, что просто ошибалась – бабушка всего лишь была осторожной и не хотела навредить кому-либо из нас своими свободными мыслями. Через три дня после ее смерти их соту освободили от всего, что о них напоминало. Ничего не удалось забрать на память, осталась лишь одна фотография – в нашей стране нет понятия "собственность", они имеют право на все блага, создаваемыми нами при нашей жизни. Даже квартиры они нам дают во временное пользование на протяжении жизни, а потом отбирают. Все принадлежит правительству. Им дается, им же и отбирается.

Откуда берутся свободные мысли?

Дзииииинь. Дзиииинь. Дзииииинь.

Я слышу протяжный звон в ушах, как будто кто-то стучит по кастрюле крохотным молоточком прямо над головой. Это значит, что звонит коммутатор. Я немного удивляюсь, потому что такое нечасто бывает, а если и бывает, то не от лучшей жизни. Обычно мы боимся звонка коммутатора, так как ничего хорошего он не предвещает, поэтому мое сердце на секунду замирает. Коммутатор – это такое связное настенное устройство во всех наших прозрачных квартирах, что-то типа прямого канала между гражданином и Министерством Связи, представляющим правительство. Средство общения между двумя этими составляющими. Работает на прием и на вызов, по голосовому звонку, видео или просто телеграммированию. Через него можно также связаться и с любой другой сотой в Союзе, коммутатор выступит как передатчик. Главное, не забывать про то, что информацию твою запишут и сохранят, и, возможно, применят против тебя, если понадобится. За всем остальным это очень удобная штука, если не считать, что без него было бы лучше – неприятно осознавать, что в твоем доме есть устройство, по которому до тебя могут дозвониться из Всевидящего Ока в любой момент. Тем более, никто не знает, что за тайные функции он на самом деле выполняет. Пишет ли он секретно все, о чем ведется речь в стенах?

Лежа в кровати слышу, как мама подбегает и снимает трубку, нажимает кнопку громкой связи и откладывает трубку на стол. Ее беспечность и быстрота, с которой она схватывает трубку коммутатора, меня возмущает. Но я тут же вспоминаю, что сегодня один из дней оповещения о результатах экзамена, о чем она, естественно, уже догадалась и теперь просто хочет, чтобы я услышала обо всем еще из кровати.

– Сообщение из Министерства Образования. Примите к сведению, что сегодня вы можете получить результаты выпускного экзамена от 27 июля для Нинель Бергин, номер KX915866134 на сайте Министерства Образования, а также уличных стендах в центральной зоне Констеллы. – Сообщает монотонный женский голос из устройства.

В 2023-м они провели реформу – упразднили отчества, сделали фамилии несклоняемыми, зато каждому присвоили номер, который мы должны знать, как Отче наш. На самом деле этот номер – номер нового пластикового паспорта, который стал иметь форму прямоугольной, легко помещаемой в карман школьной или рабочей униформы карточки, куда заносится вся имеющаяся о тебе информация, постоянно обновляемая на основании твоих действий и положению: имя, фамилия, возраст, вес, группа крови, все твои болезни, все сделанные тебе операции, все твои аллергии, качество зрения, имена и фамилии всех близких родственников, присужденную по результатам экзамена отрасль занятости, место работы, все повышения, имя Партнера, открепительные удостоверения, нарушения лимита времени по секторам, информация с датчиков в теле…

Я тихонько подхожу к маме сзади и кладу свою руку ей на плечо, она оглядывается, и я вижу на ее лице тревожную улыбку по мере того, как голос в коммутаторе умолкает. Экран прибора погасает, и я кладу его трубку на место.

Комната на секунду зависает в тишине. Сквозь стеклянную стену бьется утренний луч, застревая в прозрачном пространстве нашего жилища. Я улавливаю запах свежесваренного кофе, и это заставляет меня очнуться. Спешу разбавить тишину, зная, о чем задумалась мама. Наверное, ей хотелось бы, чтобы я никогда не взрослела и всю жизнь оставалась под боком. Но каждый новый приходящий день отдаляет меня от нее с неизбежностью. Вслед за экзаменами наступит и «спаривание», а затем и переезд в одному только небесам известном направлении.