Чтение онлайн

– Вначале плотником...

– Ну, ну, - подбодрил Матвеева Гуляев.

– Потом мастером, заместителем начальника цеха...

– А до работы на комбинате?

– Представления не имею. Он уже здесь двадцать пять лет работает.

– Значит, не знаете?

– Не знаю. Да и какое это имеет отношение к делу?

– Прямое отношение, уважаемый товарищ, самое прямое. Ведь Бычихин-то до комбината был воспитанником детской колонии. Слышали про Макаренко? Вот у него Бычихин и числился. В трудновоспитуемых числился. Так-то. А еще раньше Саша Бычихин беспризорничал, воровством промышлял. Вот как. Но повезло ему. Если бы вы двадцать пять лет назад в кадрах работали, плохо бы пришлось Саше Бычихину! Так-то.

По залу прошел гул. Сдерживая улыбку, Анна Ивановна спросила у Гуляева:

– Еще вопросы будут к свидетелю?

– Да хватит, наверное.

Матвеев растерянно смотрел на Гуляева, потом сбивчиво заговорил:

– Вы только не думайте, что я действовал по своей инициативе. Я-то как раз хотел зачислить Сысоева. Он на меня произвел хорошее впечатление. Но у нас в свое время произошел неприятный случай с одним...
– Матвеев замялся, подбирая слова, - случай с одним бывшим вором. Начальник цеха и отсоветовал. И, как видите, в данном конкретном случае мы не ошиблись: Сысоев не оправдал, так сказать, доверия.

– Не без твоей помощи!
– громко сказал кто-то в зале.

– Тише, товарищи!
– подняла руку Анна Ивановна.
– Надо уважать суд.

Сысоев все время судебного следствия безучастно смотрел в окно, почти не прислушиваясь к происходящему. Словно откуда-то издалека донесся до него голос адвоката, просившего суд о снисхождении...

Наконец он очнулся, поискал глазами мать. Вот она сидит в шестом ряду вместе с Николаем Ахметовичем. Слушает, боясь проронить хоть слово. Маленькая, сгорбленная, в белом платке. В том самом платке, который он ей привез. Доживет ли она до его возвращения? Да и вернется ли он?

Почувствовал, как дрогнули губы. Пониже наклонил голову. Неужто жизнь навсегда сломана? Как в той песне поется: "Погиб я, мальчишка, погиб навсегда..."

Погиб навсегда. Эта мысль, ставшая за последние дни привычной, внезапно пронзила все его существо. Неужто все кончено?

– Подсудимый, вам предоставляется последнее слово.

Тяжело встал. Комок в горле.

– Я... я отказываюсь от последнего слова.

– Хорошо. Садитесь. Суд удаляется на совещание для вынесения приговора по делу.

В зале сразу же заговорили, зашаркали ногами, заскрипели отодвигаемыми скамейками.

К Сысоеву подошел Нуриманов.

– Здравствуй, Володя. Вот как встретиться привелось...

– Ничего, Николай Ахметович, живы будем - не помрем.

Даже улыбнулся. А потом внутри что-то оборвалось. Закричал:

– Оставьте меня! Оставьте!

Упал грудью на барьер, под рубашкой волнами заходили лопатки.

– Граждане, прошу отойти от подсудимого, - сказал конвойный милиционер, отодвигая любопытных.

* * *

– Ну, какие будут мнения?
– спросила Степанова.

– Мнения...
– заерзал Гуляев.
– Ну какие тут мнения? Тут, Анна Ивановна, не столько мнения, сколько сомнения...

– Сомнения - тоже неплохо. Поговорим о сомнениях.

– Ну, прежде всего частное определение в адрес комбината выносить надо. Эти деятели, Матвеев и Коспянский, наломали дров. Как, Клавдия Тимофеевна? Согласна?

– Согласна.

– Если разобраться, они парня на преступление толкнули. Покрутился, повертелся - работы нет. Ну и того...

– Да, отказ в приеме на работу, безусловно, сыграл крайне отрицательную роль, - поддержала Гуляева Блинова.
– Как вы считаете относительно частного определения, Анна Ивановна?

– Я - "за". Частное определение вынесем. Случай, по-видимому, у них не первый, а вопрос трудоустройства амнистированных - государственный вопрос. Это ясно. А как с Сысоевым решим?

Наступило молчание, которое прервал Гуляев.

– Какое наказание по закону за повторную кражу?

Вместо ответа Анна Ивановна протянула ему Уголовный кодекс.

– Мда, - крякнул Гуляев, - строгонько!

– Строго, но справедливо. Рецидив.

– Рецидив-то рецидивом, - сказал Гуляев, - но как хочешь, Анна Ивановна, а у меня рука не поднимется ему такой приговор подписать.

– А на какой приговор рука поднимется?

– На оправдательный!
– Гуляев рубанул перед собой воздух ладонью.

– Оправдать?

– А что?

– Но ведь он украл.

– Украсть-то украл, но обстоятельства...
– уже менее уверенно сказал Гуляев.

– Обстоятельства, конечно, серьезные, - согласилась Анна Ивановна. Очень серьезные. Пожалуй, при таких обстоятельствах и вы, Всеволод Феоктистович, чего доброго, могли бы кражу совершить.

– Я?!
– возмутился Гуляев.
– Я, рабочий человек, чтобы крал? Да я лучше с голоду подохну, а чужого не возьму.

– Значит, не украли бы ни при каких обстоятельствах?

– Конечно ж, о чем речь!

– А он украл...

– Гм.

– Следовательно, обстоятельства не могут служить для него полным оправданием. Кража остается кражой. Верно?

– Ишь как повернула... Ну, верно, - неохотно согласился Гуляев.
– Все верно, и все неверно. Вон как. Не могу я на свою рабочую совесть такого приговора брать...

– А теперь послушаем Клавдию Тимофеевну.

– Не знаю, что и сказать, - смутилась та.
– На меня очень сильное впечатление произвели материалы дела. Особенно письмо Сысоева к матери. Мне кажется, нет, я уверена, что он не хотел больше вести воровскую жизнь, что это преступление - какая-то нелепость. Сысоев - это человек с еще не установившимся характером. Он вернулся полный лучших намерений, хотел покончить со старым и наткнулся на перестраховщиков. А тут дружок, по-видимому, стал нашептывать, что у вора только одна дорожка, что честные люди бывшего вора в свое общество не возьмут. Знаете, как это бывает. И преступление-то он, по-моему, совершил с отчаянья. "Не верите, что я исправился? Нате вам. Смотрите на меня как на вора - пусть я и буду вором..."

– Понятно, - сказала Анна Ивановна.
– А теперь давайте во всем этом разбираться. Преступление совершено, поэтому об оправдании Сысоева не может быть и речи. Но преступление совершено при особых обстоятельствах, которые мы обязаны учесть. И совершено оно человеком, который хотел покончить с воровством (у нас нет оснований не верить письму к матери). И, наконец, последнее. Нуждается Сысоев в изоляции от общества или нет? Имеем мы моральное право оставлять его на свободе или нет? За свое решение мы несем ответственность перед государством, перед обществом, перед Сысоевым и перед своей совестью. Вот как стоит вопрос. Вы верите в то, что Сысоев не совершит больше преступления ни при каких обстоятельствах?