Чтение онлайн

Скомский

10.12.1941 г.

(ГДА СБУ, УСБУ в Запорізькій області, справа № 9973)

…Все время живя в Бухаресте, я часто встречался с моими товарищами — бывшими махновцами, которые тоже жили в Бухаресте, а также вел переписку с другими, которые жили в Гимеше, Плоештах. Все они знали, что я недавно приехал из России, и хотели со мной поговорить. Некоторые даже для того, чтобы меня увидеть и поговорить о том, какое положение в России и не опасно ли вернуться на родину, переехали жить в Бухарест, например, Кочатков, Шаповалов, Сидоренко, Чуприна, Крымский, Данилов. Все из этой группы вместе с бухарестской группой в составе Бугаенко, Дорощук, Корниенко знали, что Л. Н. (Зиньковский Л. Н. — Прим. авт.) живет в Одессе, знали и то, что он присылал Бойченко и Савченко…

Все они жили очень скудно, работали на тяжелых земляных работах или на фабриках как чернорабочие, без всякой специальности и часто оставались без работы. В эти дни они переживали очень тяжелые времена, не имея ниоткуда поддержки, потому что во время работы они могли заработать только лишь на пропитание, а чтобы отложить что-то на черный день не могло быть и речи при румынской эксплуатации. Правда, Бугаенко и Корниенко жили более сносно, но все они как один всегда говорили о том, как бы вернуться на родину, и спрашивали меня, как это можно сделать. Я им рекомендовал нелегально переправляться через Днестр, и когда они придут на советскую территорию, то пусть говорят открыто, что были эмигрантами и чтобы просились увидеться и поговорить с Л. Н. в Одессе. А там Л. Н. для каждого, кто придет, может все сделать, чтобы не сидели долго под арестом до выяснения всех обстоятельств.

Но они страшно боялись попасться в руки румынских жандармов в Бессарабии, потому что не знают территории пограничной полосы. Сидоренко и Бугаенко часто просили, чтобы я сообщил им, когда буду уезжать, тогда они тотчас бы все бросили и поехали со мной даже в другом вагоне, лишь бы в одном поезде, чтобы только вместе приехать к границе. Я им всегда говорил, что со мной ехать очень опасно, лучше ехать самим. Когда в Бухарест приехал Данилов, то просил меня, чтобы я написал Л. Н., что если для него найдется работа, то он с большим удовольствием будет делать все, что будет в его силах и способностях. Я об этом сообщил в письме, а потом передал и через Фому (Куща Ф. — Прим. авт.), когда он уезжал…

Я просил в письме, чтобы мне как можно скорей ответили, что мне делать дальше. Работаю по плотницкой части на постройках и с нетерпением жду ответа. Получаю письмо через Константинополь. Сообщают, что Фома приехал благополучно, а мне советуют, чтобы я оставался на месте и ожидал распоряжений. Письмо адресовано Наталье Ганшиной (дружині Куща — Прим. авт.). Я себе преспокойно ожидаю нового дела.

Спустя два дня после получения письма, это было 31 июля 1928 г., я прихожу с работы в 7 час. вечера и не успеваю еще раздеться, чтобы помыться, как слышу стук в дверь. Прошу войти. Заходят комиссар и два агента. Комиссар спросил мою фамилию и после моего ответа скомандовал: «Руки вверх!» Затем приказал агентам меня обыскать. Я не мог ничего понять. Я сначала думал, что может быть Фома или Чуприна ехали ко мне и в дороге их поймали, а они не выдержали румынских пыток и меня засыпали. Прежде чем меня допросить, тщательно обыскали квартиру. Когда был сделан обыск и ничего не найдено, комиссар спросил, когда я приехал из России. Я ответил, что в 1921 году, что это ясно из моих документов. Потом спрашивает, с кем я имею переписку в России. Я ответил, что абсолютно ни с кем.

— А где письмо, которое вы получили из России этими днями? — спрашивает.

— Я живу уже 8 лет в Румынии и ни одного письма из России не получал, — отвечаю.

— Кто живет здесь с вами на квартире?

— Я живу в комнате сам, — отвечаю.

В это время домой приходит Наталья, а следом за ней через пять минут Дарья Григорьевна — жена Данилова и проходят через мою комнату. Комиссар обращается к ним:

— Кто такие?

Наталья говорит, что она жена Куща, Дарья Григорьевна — что она жена Данилова.

Комиссар снова спрашивает:

— А где ваши мужья?

Они ответили, что на работе и скоро должны вернуться. Комиссар обращается ко мне:

— Есть ордер, чтобы вас арестовать и препроводить в полицию.

Затем он сказал одному из агентов, чтобы арестовали и мужей обоих женщин. Мне одевают цепочку на одну руку и как собачонку ведут в полицию. В полиции дежурный комиссар распорядился закрыть меня в подвал и держать под самым строгим арестом, чтобы я совершенно ни с кем не говорил ни слова. Это была мучительная ночь. Я совершенно не могу понять, чем объяснить мой арест. Но вот наступает утро, меня вызывают к следователю. Следователь спрашивает, как фамилия, за что арестован. Я называю фамилию, отвечаю, что не знаю, за что арестован.

— Как это не знаешь, разбойник, — говорит он. — Ты еще хочешь, чтоб я тебе сказал, за что арестовали? Говори правду, а то придется тебе очень тяжело.

— Не знаю, господин комиссар, — отвечаю.

— Хорошо, ты мне скажешь, я знаю, что таким подлецам делать, — говорит он, а затем обращается к агенту: — Отвести его наверх в лабораторию, а потом опять вниз под арест.

Мне вдогонку бросает:

— А ты, разбойник, обдумай все хорошо и признайся во всем, а то будет очень плохо.

Под конвоем ведут на пятый этаж. Иду и думаю: «Какие у них могут быть сведения? Никаких, потому что нет никаких документальных данных». Утешаю себя, что могут по какому-либо подозрению подержать немного, может получу несколько оплеух, а потом отпустят. Смотрю, заводят в большой зал, читаю вывеску: «Лаборатория полиции». По всему залу расставлены машины, накрытые черными покрывалами. Сделалось почему-то жутко. Думаю про себя: «Вот это все ужасы румынских пыток. Неужели я попаду во все эти чудовища, в разные тиски и на электрический ток?»

Входит какой-то лаборант, спрашивает у агента, что со мной делать. Агент отвечает, что нужно сфотографировать. Меня сфотографировали, взяли отпечатки пальцев и отвели обратно в мое новое жилище. Вечером часов в 9–10 вызывают снова в кабинет следователя. Захожу, один сидит за столом, другой прохаживается по кабинету. Спрашивает:

— Так ты не знаешь, за что тебя арестовали?

— Нет, — отвечаю.

— А вот мы тебе напомним.

Надавливает на кнопку, входят два агента, он им говорит:

— Допросите его хорошенько, за что он арестован.

Один из рукава вынимает резину, у меня пробежала дрожь по спине. Палач обращается ко мне:

— Может быть ты скажешь без этой штучки?

— Я не могу ничего сказать, потому что ничего не знаю, — отвечаю.

Сзади послышался шорох, зазвенело в ухе, потемнело в глазах. Чувствую удар, другой, затем удары посыпались со всех сторон. Поднимаю крик, шум. Чувствую сильный удар под бок, я согнулся вперед. Сперло дыхание, не могу перевести дух и не могу выпрямиться. Перестали бить, отошли в сторону, а я так застыл, прижавшись к стене, стараясь как-нибудь вздохнуть. После нескольких минут молчания следователь спрашивает:

— Ну, теперь ты, наверное, будешь говорить правду. Скажи, когда ты приехал в Румынию и зачем?

Я рассказываю, что в 1921 году бежал от большевиков, потому что был в украинской армии.

— В каком месте жил в Румынии?

— Три года был интернирован в лагере. Когда лагерь распустили в 1923 году, жил в Плоештах 4 года. А с 1927 года живу в Бухаресте.

— С 1921 года никуда из Румынии не выезжал? — спрашивают.

— Нет.

— В России не был?