Чтение онлайн

— Нет.

— А переписку с кем-нибудь из России имел?

— Нет.

— Кого ты знаешь здесь из эмигрантов?

Называю несколько имен эмигрантов — русских, украинцев, вставляя несколько имен офицеров, а большинство солдат. Говорю, что всех запомнить не могу, потому что их было в лагере до трех тысяч.

— А Геродота ты знаешь?

— Знаю, он секретарь в нашем украинском комитете.

— Почему ты его знаешь?

— Потому что все эмигранты-украинцы его знают. Ми платим национальный налог каждый год, а он его принимает и выдает квитанции.

— А кто такой Зиньковский Лев Николаевич? Ты его знаешь?

— У нас был в полку офицер — поручик Зиньковский. Не знаю, как его звали. Он был тоже интернирован в лагере. Если вы о нем спрашиваете, то я его знал.

— А ты знаешь, где он сейчас?

— Нет.

— Когда ты его видел?

— Я видел его в 1923 г. в лагере. А потом, когда выехал на работу, больше его не видел.

Он вынимает из столика какой-то список и называет мне несколько фамилий, спрашивая, знаю ли я кого-нибудь из них. Эти фамилии мне были незнакомы, и я ответил: «Нет».

— Слушай меня, что я тебе скажу, — говорит он мне после этого. — Мне тебя жалко, и я не хочу тебя принуждать признаться во всем. Ты пойдешь сейчас вниз, обдумаешь все хорошо и завтра все расскажешь мне: когда ты пришел из России, кто тебя послал и для чего. А если ты не признаешься, то будет хуже для тебя.

Меня отводят в камеру. От мыслей кружится голова. Исходя из вопросов, заданных мне, вижу, что они имеют какие-то сведения, но не могу понять, какие и откуда. Совершенно не могу понять, как держаться на допросе. Решаю держаться, пока они сами не раскроют во время допроса, что они знают, и потом уже реагировать на все. Но специальные пытки, о которых я слышал, на меня наводят ужас. Жутко, но все же решаю говорить «нет» и «не знаю».

На следующий день утром смотрю в окно и во дворе вместе с другими арестованными вижу Данилова. Думаю, не проболтался ли он где-либо. Спросить не могу. Возле него стоит жандарм. Показываю жестами, он меня заметил. Спрашиваю жестами, не сказал ли он чего-либо. Он меня понял и крутит головой, что нет. Я успокоился. Но вот щелкнул замок — меня вызывают, ведут наверх. Захожу к следователю.

— Ну, ты теперь хорошо вспомнил все? — спрашивает. — Расскажи, когда ты приехал из России, как жил и что делал.

Начинаю рассказывать, что я был в украинской армии, бежал в 1921 году, был в лагере, работал в Плоештах, в Бухаресте, что подтвердят сотни свидетелей. Он вспыхнул.

— Это сказки. Ты, может быть, поставишь в свидетели и ваше ГПУ со всеми вашими агентами? Ты мне лучше скажи, кто тебя послал сюда и к кому?

Я отвечаю, что жил и работал как все эмигранты и ничего не знаю.

— Ты не прикидывайся дурачком. Скажи, когда ты виделся с Зиньковским, сколько он дал тебе денег и для чего?

Я все отрицал.

— Так ты, значит, не хочешь признаться? Ну, так я тебе все напомню.

Вызывает агентов. Обращается ко мне:

— Ты еще не забыл вчерашнее? Если не признаешься, то я тебе напомню еще и сегодня. Будешь говорить правду?

— Я сказал всю правду, что со мной было, а больше ничего не знаю, — отвечаю.

Опять следует зверское избиение. Бьют чем попало: резиной, кулаками, ногами. Изредка слышу голос следователя: «Признавайся, говори». Потом потемнело в глазах и мысли перепутались в голове. Очнулся, вижу, что передо мной стоит следователь, дает воду в рот. Жадно глотаю воду, чувствую сильную слабость и головную боль. Следователь спрашивает:

— Ну, теперь признаешься?

Я смотрю ему в лицо и ничего не отвечаю.

— Я тебе советую сказать правду, а не то я тебя отсюда не выпущу.

Я молчу.

— Уберите его с моих глаз, — командует он.

Меня уводят. Лежу в камере. Думаю, выдержу ли. Больше всего меня поражает то, что бьют и ничего не спрашивают о том, из чего можно было бы догадаться, какие у них имеются данные и откуда. До следующего утра меня не беспокоят. Утром вызывают снова, спрашивают:

— Что ты нам скажешь нового?

— Я не знаю, что вы от меня хотите, — отвечаю.

— Ну, что же, если ты не хочешь сознаться, то я помогу тебе вспомнить, — говорит следователь. — Скажи, ты знаешь Данилова?

— Знаю.

— Давно ты его знаешь?

— Еще с Украины. Он был комендантом полка, в котором я служил, а здесь жил со мной на квартире в одном дворе.

— А он имеет связь с Зиньковским?

— Я не знаю.

— А он знает, что ты был в России в прошлом месяце?

— Я в России не был и с квартиры не отлучался никуда с тех пор, как стал там жить. Это могут подтвердить хозяин и соседи.

Следователь вышел на минуту, потом возвратился. Через некоторое время ввели Данилова. Следователь его спрашивает, показывая на меня:

— Ты его знаешь?

— Знаю, он живет со мной в одном дворе.

— А раньше ты его знал?

— Я его знаю давно. Мы вместе бежали из России и жили в лагере для интернированных.

— А когда он жил на квартире, ты не замечал, чтобы он отлучался на две или три недели?

— Нет, сколько я живу там на квартире, то почти каждый день захожу к нему или он ко мне. На такой долгий срок он не отлучался.

Данилова увели. Из всех заданных вопросов я делаю вывод, что они не имеют никаких данных. Может лишь слыхали, что я был в России и теперь хотят у меня вытянуть что-либо силой. Следователь раскрывает досар (дело), пробегает глазами по страницам. Потом обращается ко мне:

— Так, значит, ты ничего не помнишь. Я тебе немного помогу. Скажи, где ты был в 1924 году?

— Я был в Плоештах и работал каменщиком у мастера Вала Юнел.

— А ты Запорожченко знал?

— Я знал сотника Запорожченко, который был комендантом украинских эмигрантов в лагере.

— Когда ты виделся с ним?

— Я видел его в лагере, а в 1923 году я выехал из лагеря на работу и больше его не видел.

— А Шанкалу ты знаешь?

— Такого не знаю.

— А Бойченко?

— Бойченко я знал, он работал со мной в Плоештах.