Чтение онлайн

– Анита, не забывайте, что у вас теперь есть семья, – внезапно сказал профессор.

Он намекал на то, что мне не удастся совмещать воспитание двух маленьких детей с работой над диссертацией. Я оскорбилась. Он наверняка не хотел меня обидеть, но я считала, что его опасения совершенно безосновательны. Я прекрасно могла оценить, на что способна, а на что нет.

– Я уверена, что справлюсь, – ответила я.

И хоть изначально наш разговор не заладился, я чувствовала его заинтересованность во мне. Он пообещал подумать о том, чтобы дать мне возможность писать диссертацию о связи гормонов и ревматоидного артрита. Я покинула Университетскую больницу Осло с большими надеждами. Может, у меня все получится?

Прошло несколько месяцев, а вопрос о моем прикреплении к кафедре в качестве соискателя так и не решался. Потеряв терпение, я назначила еще одну встречу с профессором. Я должна была узнать, примут ли меня как соискателя и дадут ли возможность завершить проект.

Величавый профессор сидел за своим письменным столом. Свет ясного осеннего дня лился в кабинет через маленькое окно. Я понимала, что мне удастся найти пациентов для исследования в местной больнице, но нуждалась в научном руководителе.

– Как вы считаете, смогу ли я взяться за этот проект? – спросила я.

Он посмотрел на меня из-за стола и осторожно улыбнулся.

– Я хотел бы, чтобы вы окончили аспирантуру по одной из существующих исследовательских программ. Вам предоставят офис и стипендию. Уже после этого вы сможете заняться тем, что вас интересует, – сказал он.

Он произнес это голосом человека, привыкшего, что с ним всегда соглашаются, и в этом не было ничего удивительного. В конце концов, он был одним из лучших исследователей в Норвегии, к тому же широко известным за границей. Молодые исследователи вроде меня обычно готовы на все, чтобы попасть на это место.

– Нет, я не могу, – ответила я кротко.

Исследователи в Университетской больнице Осло в основном были сосредоточены на аутоиммунном заболевании под названием «системная красная волчанка». Но моя мама не болела волчанкой. Я хотела – должна была – заниматься ревматоидным артритом.

– Вы также сможете изучить роль гормонов в развитии волчанки, – сказал он в последней попытке пойти мне навстречу.

Ответ «нет» означал бы отказ от гарантированной карьеры. Я уже говорила с Робином о том, что буду делать, если окажусь в такой ситуации, движимая личными мотивами. Если любой ценой не завершу исследование, которое так долго планировала, я так и не узнаю того, что произошло с мамой. Вероятно, у меня на лице все было написано. Я не собиралась отказываться от своей мечты.

– Неужели дело только в науке? Разве вам не важен успех? – выпалил он.

Я не ответила.

Разумеется, я знала, что исследователям часто приходится делать стратегический выбор, чтобы добиться успеха в конкурентной борьбе за исследования и финансирование. Однако мне не нравился этот аспект академической жизни.

Начав погружаться в вопросы о ревматоидном артрите, на которые ответов еще не найдено, я снова почувствовала себя ребенком. Не было ни предубеждений, ни мнения, которое требовалось отстаивать, ни исследовательских грантов, которые нужно было получить, соревнуясь с другими. Если тобой движут только успех и деньги, забываешь о творчестве. Если боишься неудачи, делаешь то же, что все остальные, и оказываешься в смирительной рубашке. Мне нравилась моя детская свобода, когда можно просто следовать любопытству.

Профессора, вероятно, огорчило мое упорство. С наилучшими намерениями он попытался отговорить меня от сольного проекта, который, по его мнению, я не могла завершить. Предприняв неудачную попытку спасения, профессор все же не отказался от меня. Ему было бы проще пожелать мне удачи и выставить из кабинета, но вместо этого он проявил великодушие и пообещал поддержку. Это был мой билет в мир профессиональных исследований. Теперь дело было за мной.

Я вышла на улицу и пересекла площадь, окруженную светлыми кирпичными зданиями больницы. Шум машин заглушал приглушенные разговоры тех, кто вышел подышать свежим воздухом. Я неуверенно пошла по вымощенной дороге на высоких каблуках.

Я не ждала успеха. Вероятность того, что ничего не добьюсь, была очень велика. Выйдя из кабинета профессора, я поняла, что это может быть самое дорогостоящее «нет» в моей жизни. Я взглянула на голубей, которые, испугавшись машины, взлетели с площади.

Теперь моей единственной надеждой была маленькая больница в Шиене, расположенная поблизости от нашего нового дома. Возможно, там примут молодого исследователя с бесстыдством любопытного ребенка?

Я привезла дочь в детский сад и спросила воспитательницу, где находится больница Бетаниен, искренне надеясь, что руководство больницы даст мне возможность завершить свой исследовательский проект.

– Когда доедете до церкви, поверните налево, – с улыбкой сказала воспитательница. – Вы увидите указатель.

«Что ж, это совсем не похоже на Ливерпуль», – подумала я. Я привыкла ездить по трехполосным дорогам с односторонним движением. Четырехэтажное здание больницы из белого кирпича возвышалось над частными домиками. Человеку, привыкшему ориентироваться в большом британском городе и бегать по длиннющим больничным коридорам, больница Бетаниен действительно кажется другим миром. Над коричневой входной дверью была непримечательная табличка, которая дала понять, что я приехала в нужное место. В этой маленькой больнице работало меньше 150 человек, и новые соискатели не были там повседневным явлением.

Сначала я встретилась с заведующим ревматологическим отделением, и мы обсудили мой проект.

– Идемте, я представлю вас руководителю госпиталя, – неожиданно сказал он и стал спускаться по лестнице. Его кабинет был прямо у входа в больницу.

– Добро пожаловать, – сказал глава госпиталя, оторвавшись от документов, разложенных на столе. Он поправил очки и встал. – Выходит, вы наш новый исследователь? – сказал он с улыбкой и с любопытством посмотрел на меня.

– Да, я на это надеюсь, – сказала я, смущаясь от повышенного внимания.

– Что ж, мы предоставим все необходимое, а затем вы сразу можете приступить к работе, – сказал он.

Мне дали полную свободу, что устроило меня как нельзя лучше. На следующие несколько лет больница стала моим вторым домом.

Я с головой погрузилась в работу в новом городе, время от времени теряясь из-за культурных различий. Предпочтительный способ привлечь внимание незнакомца в Норвегии – обращение «Эй, вы!». Хотя в норвежском языке есть слово «пожалуйста», я практически никогда его не слышала. Меня, как британку, это смущало, и я скучала по саркастическому юмору и изысканной вежливости. Но, привыкнув к прямой манере общения норвежцев, я полюбила ее и забыла о снобизме. Когда я забирала дочь из детского сада, другие дети забрасывали меня личными вопросами. На это способны лишь любопытные малыши. В Великобритании взрослые обычно пресекают подобные «невежливые» вопросы, но в Норвегии они никого не смущали. Вскоре я научилась ценить то, что здесь детям позволяют не сдерживать свое любопытство.

Будучи британкой, я умела пространно говорить о погоде, но заметила, что во время обеденного перерыва коллеги любят болтать о хижинах, домах, машинах и лодках. Мне было сложно поддержать разговор из-за отсутствия опыта, и я не представляла, что значит владеть хижиной. Зачем кому-то жить без электричества, водопровода и нормального туалета несколько дней подряд? Проведя несколько летних отпусков в хижине, я поняла, как важно умиротворение, которое ты обретаешь, отказавшись от атрибутов современной жизни. Однако в начале моей жизни в Норвегии я не могла влиться в среду из-за всех этих культурных различий. У меня даже возникли проблемы с дресс-кодом: потребовалось несколько лет, чтобы научиться комфортно чувствовать себя в джинсах и свитерах на работе. Я поняла, что мне придется преодолеть множество препятствий.