Чтение онлайн

2. Невозможно считать это результатом хронического гастрита или гастроэнтерита, хотя в определенном отношении наличие такого рода патологии не исключалось.

3. В результате самого строгого и тщательного исследования не было выявлено ни малейших следов наличия сурьмы или мышьяка в каких-либо органах и тканях.

4. Содержимое лекарства, которое усопшая успела принять напоследок, также было исследовано — с тем же самым результатом.

5. Воздействие предположительно токсичного вещества (если таковое вообще имело место) было продолжительным; если оно и попадало в организм покойной, то в малых дозах. Теоретически, оно должно было быть выявлено в тканях, а не в содержимом желудка и проч.

6. Если бы мы имели дело с отравлением, то его симптомы должны были бы проявляться в самой жесткой форме через непродолжительное время после приема пищи или лекарства, содержащего яд. В нашем же случае болезненные симптомы регулярно проявлялись поздно ночью, через несколько часов после приема пищи или медицинских препаратов.

7. На основании вышеизложенного можно сделать вывод: несмотря на подозрительные внешние признаки, выявленные при вскрытии, смерть все же наступила не от яда, а от атипичной формы хронического гастроэнтерита. Его специфические проявления в определенной степени связаны с особенностями организма усопшей».

5. Свидетельство сержанта полиции Эдварда Ридинга

«Я, в звании сержанта, служу в следственном отделе Муниципальной полиции. В октябре 1856 года я находился в Ноттинг-Хилле. Мне было поручено содержать под стражей джентльмена по фамилии Андертон. Согласно предписанию коронера, этот человек содержался под домашним арестом по подозрению в убийстве собственной жены. Моя задача заключалась в том, чтобы исключить возможность побега арестованного. Поначалу я находился при нем в его комнате, но потом стало ясно, что в этом нет необходимости. Получив разрешение от моего начальства, я перебрался в другое помещение — решил, что так будет лучше. Вообще, я в подобных ситуациях всегда стараюсь сделать как лучше, насколько мне позволяет мой долг, тем более когда речь идет о человеке благородном, как в данном случае. Как правило, находясь под домашним арестом, люди переживают даже сильнее, чем в стенах исправительного учреждения, — это им слишком непривычно. Этот арестованный был крайне удручен. Очень был слаб и настолько плохо себя чувствовал, что почти не вставал с постели. Лежал, все время глядя в одну точку, где-то в углу комнаты. То и дело что-то тихо говорил, но слов разобрать я не мог. Арестованный ни с кем не разговаривал, лишь один раз обратился ко мне с просьбой разрешить взглянуть на тело. У меня не хватило духу ему отказать, но я его сопроводил. Он совсем занемог и еле передвигал ноги. Я остался за дверью. Прошло около получаса, из комнаты покойной не доносилось ни звука. Я решил войти. Арестованный лежал на полу в глубоком обмороке, и я отнес его на руках обратно на кровать в его комнату. Больше он ни в какие разговоры не вступал и продолжал лежать, как прежде. Конечно же я принял все меры предосторожности. У него в комнате было две двери, одна выходила на лестничную площадку, другая — в помещение, где находился я. Наружную дверь я запер, закрепив ее с противоположной стороны тремя или четырьмя шурупами. Окно было расположено достаточно высоко, и выбраться через него представлялось маловероятным. Так или иначе, со стороны улицы наши люди за этим окном присматривали. По ночам я запирал дверь своей комнаты и оставлял открытой ту, что разделяла мое помещение и комнату арестованного. Периодически меня подменял сержант Уолш, но я предпочитал выполнять свое задание самостоятельно. У меня привычка — порученное дело выполнять самому, а этот случай был весьма необычным. Взяв под домашний арест этого человека, я первым делом тщательно обследовал все помещения, изучил все бумаги и все такое прочее. Я не обнаружил ничего предосудительного. Мною был найден дневник убитой леди. В конце ее записей была приписка, сделанная рукой арестованного. Судя по этим дневниковым записям, ее отношения с мужем были очень сердечными. Я нашел также множество различных рецептов и записок, имеющих отношение к болезни покойной, однако ничего похожего на то, что увидела под кроватью сиделка. Не было также следов никаких порошков или снадобий. Вместе с сиделкой я зашел в спальню убитой и попросил указать точно место, где лежал на полу тот листок. По словам сиделки, она нашла его прямо под кроватью, с правой стороны. Искомая перчатка барона лежала рядом на полу, но не под кроватью. И тогда я подумал, здесь что-то не сходится. Вся эта история с листком казалась довольно сомнительной, надуманной. Мне в моей практике приходилось иметь дело с надуманными уликами, вот почему я решил как следует прояснить ситуацию и задать необходимые для этого вопросы. Я так всегда поступаю, расспрашиваю, по мере надобности, о самых разных вещах. Как правило, мне удается выяснить нечто принципиально важное. Так было и в этот раз. Возможно, мне удалось разузнать не так уж и много — у меня на этот счет есть собственное мнение. Задав самые разные вопросы, я захотел уточнить у сиделки, с какой стороны мистер Андертон обычно подавал своей жене еду и лекарства. Сиделка и все домочадцы в один голос заявили, что он всегда делал это с левой стороны постели больной, поскольку был левшой, и с этой стороны давать ложку было удобнее. Правой рукой он плохо владел, продолжали объяснять опрашиваемые. В частности, держать ложку в правой руке для него было так же неловко, как для большинства из нас в левой. По словам сиделки, арестованный, ухаживая за своей женой, пару раз пробовал держать ложку в правой руке — ничего путного из этого не получалось, всё расплескивал. А левая у него была в полном порядке. Выяснив это, я подумал: „А не идем ли мы по ложному следу?“ Такое у меня сложилось ощущение. Как я уже отметил ранее, перчатка лежала на полу справа от кровати; тот, кто ее обронил, должен был находиться с правой стороны, иначе говоря, ближе к двери. Листок был на полу рядом с перчаткой, с той же самой стороны ложа больной. Для меня было совершенно очевидно, что арестованный не клал туда этот клочок бумаги преднамеренно. Если же он вообще это когда-либо делал, то это могло произойти по случайности во время кормления с ложечки. Я также полагаю, что если арестованный давал своей жене принять что-то такое, что нельзя было расплескивать, то, конечно же, делал бы это той рукой, которой хорошо владел. Следовательно, он уронил бы этот листок не с правой, а с левой стороны кровати. Предположим, листок мог переместиться на полу от дуновения воздуха или его поддали ногой. Однако это представляется маловероятным: кровать покойницы была широкая, и сквозняк вряд ли мог переместить листок. Я счел необходимым внимательнее осмотреть место и обнаружил под кроватью узкую длинную коробку. Прислуга мне объяснила, что в ней находились луки и стрелы; коробку не извлекали из-под кровати с тех пор, как здесь поселилась чета Андертонов. Она лежала на полу строго по центру под днищем кровати и была ненамного ее короче — на фут или около того. По отметине на полу можно было судить о том, как долго эта коробка там пролежала. Безусловно, она явилась бы препятствием для перемещения этого клочка бумаги. Трудно представить в этом помещении сквозняк, из-за которого листок смог бы перепорхнуть через эту коробку. Придя к такому выводу, я понял, что все это кажется очень странным. Я распорядился переместить кровать со своего места. Тем временем привезли гроб и поставили его у одной из стен. На месте, где стояла кровать, на полу осталась лежать коробка. Когда мы передвигали гроб, мне показалось, что я заметил под саваном нечто вроде листочка бумаги. Поначалу я никак на это не отреагировал. Потом, дождавшись ухода людей из похоронной конторы, я приподнял саван и разглядел сложенный листок, находившийся под скрещенными руками покойницы. Я развернул его и увидел локон волос, явно принадлежавший мистеру Андертону. Я прочел несколько слов от руки: „Молись, молись за меня, дорогая“. Почерк мистера Андертона было трудно не узнать, он у него очень специфичный — полагаю, по причине его леворукости. Найденное мной нельзя было считать уликой; но из этого я сделал для себя один вывод. Стал бы так вести себя человек, действительно виновный в смерти собственной жены? Мне это казалось совершенно противоестественным. Конечно, если арестованный был в своем уме. Гроб меня больше не интересовал, и я обратил внимание на коробку. Как и следовало ожидать, ее верхняя часть была покрыта густым слоем пыли, а значит, тот самый листок никогда не находился хоть какое-то время на поверхности коробки. Чтобы удостовериться в своей правоте, я положил аналогичный клочок бумаги на ее поверхность, а затем смахнул его. На коробке остался заметный след. Листок, поднятый тогда с пола сиделкой, был практически чистым. Сопоставив все факты, я заключил, что мистер Андертон этот листок не ронял. По бокам коробка также была пыльной, но там имелись следы от метлы или швабры. Кровать и коробка снова оказались на своем привычном месте, и я отправился вниз расспросить горничную. Как выяснилось, она делала уборку в комнате миссис Андертон в день ее кончины. Для этого был использован веник — горничная подметала им под кроватью. Она выразила уверенность, что во время этой уборки никакого листка под кроватью не было, — работая, горничная наклонилась и заглянула под кровать. Я взял в руки ее веник: в самом деле, не наклонившись, до коробки им достать было невозможно. Далее я поинтересовался, кто мог побывать в этой комнате незадолго до смерти миссис Андертон и обнаружения небезызвестного листка. Никто, кроме сиделки, доктора, горничной и барона Р**. Я задавал свои вопросы горничной и сиделке без нажима, дабы не возбудить в них подозрения. Было ясно, что обе они больше ничего нового сообщить не могут. Когда в доме появился барон Р**, я решил обсудить с ним ряд вопросов. Казалось, он был не в курсе относительно столь ярко выраженной леворукости мистера Андертона. Никаких дополнительных сведений на этот счет от него нельзя было добиться. Видимо, сначала он не понимал, к чему я, собственно, веду — это и не входило в мои планы. Через какое-то время его озарила та же самая идея по поводу изначального местонахождения найденного листка с надписью „Рвотный камень. Яд“, он самостоятельно до этого дошел, и был явно озадачен. В какой-то момент мне показалось, что он побледнел. Хотя, здесь я могу и ошибаться, ибо в ту минуту барон просто сморкался в большой шелковый носовой платок желтого цвета. Он мне ничего не сказал о своих догадках, а я ему — о моих собственных. Я о таких вещах предпочитаю не распространяться, особенно когда речь идет о друзьях обвиняемого. Других улик мне раздобыть не удалось, но я убежден, что надо разбираться с ситуацией вокруг этого листка. Если мне удается выйти на верный след, я обычно всегда это чувствую, как например, в этом случае. Я не видел с тех пор барона вплоть до того вечера, когда мистер Андертон свел счеты с жизнью. Помню, что барон Р** тогда очень спешил и сказал мне, что ему необходимо увидеться с арестованным. На это я ответил, что мне нужно переговорить предварительно с мистером Андертоном, поскольку он не желает ни с кем общаться. Он находился в глубокой печали — отчасти из-за утраты, постигшей его после столь долгих страданий, отчасти из-за предъявленного сурового обвинения. Этот джентльмен был очень чувствительным, принимал все исключительно близко к сердцу — такое редко встречается. Ни с кем не общался, даже со своим адвокатом. Однако, когда я сообщил ему о визите барона, ответ был положительный: „Пусть войдет“. Они пробыли вместе примерно с полчаса, а быть может, и больше. Разговора их я не слышал. Когда барон вышел из комнаты арестованного, то отвел меня в сторону и заявил, что все образуется, с его другом все будет в порядке. По словам барона, мистер Андертон был окрылен хорошими новостями; сейчас, мол, главное его не беспокоить, он теперь явно намерен поспать. Надо отметить, что у арестованного была хроническая бессонница. Я пообещал его не тревожить, и всю ночь из его комнаты не доносилось ни звука. Пару раз я молча заглядывал в комнату, дабы убедиться, что мистер Андертон на месте. В какой-то момент я почувствовал легкий аромат персика, но не придал этому никакого значения. Утром я зашел к арестованному, чтобы предложить ему завтрак. Он был мертв, тело его уже успело остыть. В руке покойник сжимал пузырек с синильной кислотой, очевидно, он был извлечен из небольшой домашней аптечки лежавшей тут же, на кровати. Я поднял тревогу, послали за местным врачом. Однако для мистера Андертона всё уже было кончено. Примерно в девять часов прибыл слуга барона Р** и поинтересовался, не оставлял ли здесь его хозяин домашнюю аптечку накануне вечером. Я расспросил слугу и выяснил, что барон снабдил его списком мест, где он побывал. В некоторых из них посланник барона уже задавал вопрос об этой аптечке. Искомая аптечка была именно той, что обнаружили в комнате мистера Андертона. У него на подушке я ко всему прочему увидел записку — почерк покойного. Прилагаю копию этой записки».

6. Записка карандашом, найденная на подушке мистера Андертона

«Пусть никто не осудит меня за то, что я сейчас сделаю. Бог свидетель, как я пытался это в себе преодолеть. Дорогая! Бесценная моя! Разве не являлась ты ко мне день и ночь, маня за собой? И вот не осталось никаких шансов. И вот исчезла последняя надежда избежать этого проклятия, этого чудовищного позора, что подталкивает меня к могиле. Да, дорогая, моя честь, честь твоего мужа превыше всего. Конец всему. Никаких шансов, никакой надежды, только стыд, позор, смерть. Я иду, дорогая. Тебе известно, повинен ли я в кошмаре, в котором меня обвиняют. Дорогая, единственная моя, я вижу, как ты улыбаешься при одной лишь мысли о таком. Господь да благословит тебя за эту улыбку. Господь да простит меня за то, что я собираюсь сделать. Господь да соединит нас, дорогая».

1. Свидетельство мистера Хендерсона

В заключительной части данного свидетельства передо мной стоит задача двоякого характера. Во-первых, связать в единую цепь звенья событий, обстоятельства которых уже были детализированы; во-вторых, прояснить общее их отношение к факту смерти мадам Р**, чем я сейчас и намерен заняться вплотную и без промедления. Именно явная взаимосвязь ее смерти со всеми вышеописанными событиями и подтолкнула меня заняться расследованием в области, находящейся за пределами моих должностных обязанностей. Не сомневаюсь, что после ознакомления с нижеприведенными показаниями вы убедитесь в уместности моих действий.

Досадно, что в этой важной части дела (равно как и в другой, не менее значимой, где речь шла о подозрительных обстоятельствах первого случая заболевания мадам Р** в Богноре) показания принципиально важных свидетелей находятся под большим вопросом. И дело здесь не в моральном облике этих лиц, ибо, насколько мне стало известно, и служанка, и ее любовник Джон Стайлз вполне заслуживают доверия. Что же касается молодого человека по фамилии Олдридж… то, невзирая на то что парень глуповат и рассеян, из того места, где он служит, на него поступила вполне доброжелательная характеристика. При этом важность свидетельств двух вышеупомянутых персон значительно уменьшилась с учетом обстоятельств, при которых они были получены. Что же касается другого упомянутого свидетеля, то здесь явно налицо предубежденность, что лишь усугубляет несколько сомнительный характер показаний. Впоследствии появятся еще и дополнительные поводы для сомнений в этой связи.

Насколько вы помните, именно с письма этого молодого человека по фамилии Олдридж и началось расследование, результаты которого вам представлены. Показания Олдриджа дают нам повод заподозрить барона в злом умысле. Вкупе с обнаруженными материалами я представляю итоги проделанных мною последующих запросов касательно дела четы Андертонов. Должен признать, что, невзирая на некоторые сомнения в подлинности свидетельства Олдриджа, я все же склонен считать, что в целом оно правдиво, хотя здесь и наличествует определенный личностный момент, связанный с бароном Р**. И эти показания достаточно важны. Вот отчего они занимают немало места в данном разделе. Из них, вместе с другими материалами дела, мы узнаем подробности выселения молодого человека. Вам предстоит сопоставить его версию с позицией барона Р**.

Говоря о двух других свидетельствах, отметим, что они в известном смысле подтверждают показания Олдриджа. Такого рода совпадения встречаются в уголовной практике. С ними дело обстоит несколько проще. Эти два свидетеля явно не были ни в чем замешаны; факты таковы, что о преступных намерениях и речи быть не может. Даже если таковые и имелись, то непонятно, каким образом эти намерения могли бы отразиться в данных показаниях. Более того, не обсуждается также и возможность какого-либо сговора в ущерб третьей стороне.

В заключение я хотел бы также упомянуть обрывок бумаги, обнаруженный в апартаментах барона на Рассел-Плейс и отмеченный номер журнала «Зоист», принадлежавший покойному мистеру Андертону. Мистер Мортон в своем свидетельстве упоминал о статье из этого журнала, ставшей предметом дискуссии дома у мистера Андертона 13 октября 1854 года. Что касается обрывка бумаги, то это фрагмент письма, текст которого я постарался, по мере возможности, восстановить. Будем исходить из того, что мне это удалось сделать; добавим также тот факт (я смог убедиться в его достоверности), что «очень рано утром», на следующий день после кончины мадам Р**, барону нанесла визит некая иностранка. Все это может дополнительно прояснить туманные обстоятельства смерти жены барона. Важность второго документа в этом деле неоднозначна.

Признаюсь, когда я впервые задумался о возможной взаимосвязи, я отбросил эту мысль как абсурдную. Считаю своим долгом добавить, что, по мере дальнейшего развития процесса моих расследований, сам факт возможности очевидной взаимосвязи все более и более овладевал моим сознанием. Это казалось единственным способом распутать клубок уникальных хитросплетений. Ничего подобного ранее мне не встречалось. И хотя даже теперь я все еще не готов окончательно принять это в качестве окончательного решения задачи, еще менее я склонен просто отказаться от такого варианта разгадки. Итак, я предоставляю вам принять решение. Хочу лишь подчеркнуть, как я это делал в предшествующих моих служебных записках, что, даже признавая значение этих событий и впечатление, которое они произвели на барона, а также финальный успех плана, основанного на внушении, все же не стоит сразу допускать возможность использования (а именно это и хочется сделать) этих чудовищных утверждений из «месмерического» журнала.

Таким образом, я представляю на ваше рассмотрение заключительную часть свидетельских показаний. Затем я хотел бы сделать некое финальное обобщение материалов дела, прежде чем вы примете окончательное решение.

2. Свидетельство миссис Джексон

«Меня зовут Мэри Джексон. Я живу на Госуэлл-стрит, Сити-роуд. Я работаю сиделкой по месячному договору. В июне 1856 года я была нанята для оказания ухода за мадам Р**. Меня рекомендовал барону доктор Марсден, который снимал квартиру в одном доме с ним. Я неоднократно ухаживала за пациентами доктора Марсдена. Мадам Р** была больна не очень серьезно. Не думаю, что ей действительно требовалась сиделка. Конечно, это было и к лучшему, как и с любым другим, но она могла обойтись и без меня. Я стала работать по желанию барона. Он был какой-то встревоженный. Этот бедный джентльмен очень любил свою жену, не думала, что бывают такие хорошие мужья. Я уверена, что ни один другой муж не был бы так заботлив, а она с ним была так холодна. По-моему, он ей вообще был безразличен. Она с ним первой никогда не заговаривала, она вообще мало говорила. Она всегда казалась напуганной, в присутствии барона — особенно. Она его явно боялась, но я не знаю почему. Он с ней всегда был ласков. Я не встречала настолько галантного и любезного джентльмена. Не скажу, что он не был педантичным, очень даже. Если бы все мужья были бы хотя бы наполовину педантичны, как он, у нас, сиделок, не возникали бы так часто проблемы. Все в этом доме происходило строго по часам. Каждое утро он давал мне список лекарств и продуктов питания, которые надлежало подавать строго в указанное время. Все было наготове, и я должна была подать вовремя. Кроме меня, этим никто другой не занимался. Сам барон никогда ей ничего не давал. Никогда. Я в этом вполне уверена. Он любил повторять, что это обязанность сиделки, вот и все. Он говорил, что повидал немало различных больных и привык не вмешиваться в работу сиделки. Хорошо бы и другие господа так считали. Особенно педантичен он был в отношении лекарств. В нашем распоряжении всегда были нужные для этого пузырьки. За дюжину чистых пузырьков можно было выручить шиллинг, но барон был против этого. Взамен этого он сам предпочитал выдать мне шиллинг. Все пузырьки складировались в буфете. Они никогда не были полностью опорожненными. Барон считал необходимым иметь наготове свежую порцию лекарства до того, как закончится предыдущая доза. Он говорил, что это ему нужно для предотвращения какой-нибудь оплошности или нежелательной случайности. Он был очень аккуратный джентльмен. Я ухаживала за мадам Р** каждый день вплоть до ее выздоровления. Я могу поручиться за то, что во время моих дежурств, кроме меня никто ей ничего не давал съесть или принять».