Загадка женственности
Шрифт:
В пятидесятые годы психиатры, психоаналитики и врачи всех специальностей заметили, что «синдром домохозяйки» начинает приобретать все более выраженный патологический характер. Незначительные случайные недомогания — кровотечения, нервозность, утомляемость — стали сменяться у молодых домохозяек сердечными припадками, желудочными кровотечениями, гипертонией, бронхопневмониями, эмоциональный стресс углубился до невроза. В последнее десятилетие в некоторых солнечных регионах страны резко увеличилось число случаев так называемого «материнского психоза». Это депрессивное состояние, чреватое попытками самоубийства, которое связано с деторождением. Согласно, данным, собранным доктором Ричардом Гордоном и его женой Кэтрин (он психиатр, она социальный психолог), и округе Берген в пятидесятых годах примерно одна из трех молодых матерей страдала депрессией или неврозом в связи г рождением ребенка. Сравните это с данными предшествующих исследований, по которым одно психическое расстройство приходилось на 400 беременностей, а в менее тяжелых случаях — одно на 80. «В 1953–1957 годах, — пишут супруги Гордон, — в округе Берген каждая десятая из 746 взрослых пациенток, обращавшихся к психиатру, была молодой женщиной, недавно вышедшей замуж и заболевшей и период беременности и родов. Фактически молодые домохозяйки в возрасте от 18 до 44 лет страдали не только от родовой депрессии, но и от самых разных психических и психосоматических недугов, причем тяжесть заболевания возрастала, а сам этот контингент оказался основной группой среди такого рода пациентов. Число болеющих молодых жен-шин наполовину превышало число молодых мужей и в три раза количество больных в какой-либо иной группе. (Сходные данные получены и по другим регионам.) За период от начала и до конца десятилетия молодые домохозяйки обогнали мужчин по числу таких заболеваний, как сердечно-коронарная недостаточность, язва желудка, гипертония и бронхопневмония. В больнице, обслуживающей данный регион, женщины составляли 40 процентов больных язвой желудка».
Когда я беседовала с супругами Гордон, они отнесли распространение патологии среди женщин-домохозяек на счет «мобильности» местного населения, поскольку в давно освоенных областях и старых городах эти процессы выражены не столь явно. Тем не менее более «мобильные» мужчины не так подвержены заболеваниям, как их жены и дети. Предыдущие исследования депрессии беременных указывали на то, что женщины, успешно продвигающиеся по службе, иногда страдали в результате «ролевого конфликта», становясь домохозяйками. Но представительницы нового поколения, ставшие жертвами болезней, никогда не собирались делать карьеру, и никто не ждал от них ничего, кроме исполнения роли жены и матери. Гордоны подчеркивают, что их наблюдения не следует толковать в том смысле, что молодые женщины испытывают больше стрессов, чем их мужья; просто в силу некоторых причин женщины больше подвержены воздействию стресса. Может быть, причины эти в том, что они не справляются с той ролью, которую взяли на себя? Или, напротив, она слишком незначительна для них?
Болезненные симптомы обнаруживаются не у всех женщин, рожающих детей; у некоторых из них этот процесс протекает вполне благополучно. Поражает, однако, одна общая для всех деталь: женщины, чьи расстройства зарегистрированы в истории болезни, прервали образование, не исчерпав своих возможностей. Они либо бросили колледж, либо ушли, не доучившись, из школы. Чаще всего Они бросали учебу на втором курсе. Многие происходили из «наиболее репрессивных этнических групп» (итальянки и еврейки) или из небольших городков на Юге, где «женщины находятся под защитой мужчин и традиционно зависимы от них». Большинство этих женщин никогда не работали по специальности и не пробивались в жизни своими усилиями. Некоторые выполняли до замужества относительно простые обязанности или имели интересы, от которых отказались после брака. Но подавляющее большинство вообще не имело никаких амбиций, кроме желания выйти замуж за подходящего человека, причем на этом пути они стремились к осуществлению не только своей мечты, но и мечты своих матерей. Вот как описал мне их доктор Гордон: «Это были ни к чему не приспособленные женщины. Они никогда ничем не занимались. Не могли даже организовать какой-нибудь общественной комитет. Им некуда было себя деть, они не умели ни работать, ни учиться. Многие даже не доучились в школе. Легче заиметь ребенка, чем получить высший балл. Они не были готовы пережить стресс, справиться с болью, с тяжелой работой. И как только сталкивались с трудностями, тут же ломались».
Может быть, именно в силу большей, чем у других женщин пассивности и зависимости эти пленницы пригородов подчас оказывались инфантильнее собственных детей. А дети обнаруживали пассивность и инфантилизм, причем особенно рано это проявлялось у мальчиков. Сегодня в детских психиатрических больницах подавляющее большинство составляют мальчики, а в клиниках для взрослых — женщины, точнее, домохозяйки. Не вдаваясь в теоретические подробности, приведу мнение одного психоаналитика: «Действительно, женщин среди моих пациентов больше, чем мужчин. Их жалобы разнообразны, но, если заглянуть поглубже, в каждом случае обнаруживается одно и то же — внутренняя опустошенность. Это не комплекс неполноценности. Речь идет об ощущении собственной ничтожности. Беда в том, что у этих женщин нет никаких жизненных целей».
Другой доктор, работающий в психиатрической больнице, рассказал мне о молодой матери шестнадцатилетней девочки, которая после переезда за город семь лет назад занималась только своими детьми (если не считать незначительной благотворительной деятельности). Несмотря на постоянную тревогу за дочь («Я думаю о ней весь день — о том, что нее совсем нет друзей, или о том, попадет ли она в колледж»), она забыла день, когда дочь должна была сдавать вступительный экзамен. «Ее обеспокоенность делами дочери была, в сущности, тревогой за себя самое и за состояние своих дел. Когда эти женщины страдают от того, что совершенно забывают о себе, дети отдаляются от них. Я вспоминаю о двухлетнем ребенке, у которого появились очень грозные симптомы в связи с тем, что он был лишен контакта с матерью. Целыми днями она безотлучно сидела дома. И при этом мне пришлось учить ее, как нужно общаться с малышом. Но все обучение такого рода идет насмарку, если мать не поймет, что ей необходимо прежде всего реализовать себя как личность. Быть все время на глазах у детей — не значит быть полезной им; иногда достаточно доли секунды, чтобы сделать для них нечто очень важное. И наоборот, мать может маячить перед ребенком день напролет и при этом быть незримой, потому что на самом деле она занята только собой. И ребенок начинает колотить ногами, биться в истерике, отказываясь расстаться с ней, когда его отправляют в ясли. Бывает, что девятилетней мальчик требует, чтобы мать сидела рядом с ним в ванной, ложилась вместе с ним, когда он засыпает. Иначе ему грозит нервный срыв. Мать отважно берется выполнять все его причуды. Но если бы она справилась с собственной ущербностью, она исполнила бы. и свой материнский долг. Ей прежде всего необходимо наполнить смыслом свое существование, стать самой собой, помогать детям расти, учить их справляться с реальностью и понимать чувства ребенка».
В другой клинике врач рассказал мне о матери, которая пришла в панику от того, что ее ребенок не мог учиться в школе, хотя его интеллект оценивался довольно высоко. Сама она бросила колледж, став домохозяйкой, и жила в ожидании, когда сын пойдет в школу, чтобы восполнить свою ущербность его успехами. Пока не удалось «оторвать» ее от сына с помощью терапии, он не воспринимал себя как отдельное существо. Поэтому он ничему не мог учиться самостоятельно, в том числе чтению.
Как ни странно это звучит, сказал этот врач, но мать упомянутого ребенка, как и многие другие женщины, якобы «исполняющие женскую роль», «на самом деле исполняла самую что ни на есть мужскую роль»: «Она всем распоряжалась, руководила жизнью детей, железной рукой вела дом, занималась плотницким ремеслом, вынуждала мужа браться за какие-то нелепые дела, следила за финансами и школьными успехами, а супругу оставалось только оплачивать счета».
В Уэст-Честере, чья школьная система всемирно известна, недавно обнаружилось, что выпускники, блестяще оканчивающие школу, в колледжах учились плохо и из них ничего путного не выходило. Исследование вскрыло психологическую причину, лежавшую в основе этого явления. Матери делали уроки за своих чад. Из-за этого обмана развитие детей затормозилось.
Другой психоаналитик объясняет, каким образом преступность несовершеннолетних становится результатом воплощения детьми материнских фантазий с присущим последним инфантилизмом: «Как правило, наиболее активный родитель — обычно мать, хотя отец всегда тем или иным образом вовлекается в этот процесс — бессознательно поощряет аморальное или антиобщественное поведение ребенка. Невротические претензии родителя… исполняются через поведение ребенка. Такие невротические запросы появляются либо из-за неспособности родителей удовлетворить их в мире взрослых, либо потому, что взросление самих родителей было остановлено в юности, а чаще всего — из-за сочетания обоих этих факторов».
Специалисты, работавшие с малолетними преступниками, увидели в этом явлении следы процесса дегуманизации, которому одна только любовь противостоять не в силах. «Симбиотическая» любовь или терпимость — то есть те формы, которые принимало материнское чувство в эпоху мистификации женственности, — не могут воспитать в ребенке социально ответственное существо с сильным характером. Для этого нужна зрелая мать с высоким уровнем самосознания и ощущением баланса между собственными сексуальными и прочими инстинктивными нуждами и ощущением себя членом общества. «Необходима родительская твердость, которая свидетельствовала бы о том, что этот человек научился добиваться своих целей посредством практической деятельности».
Мне рассказали историю девятилетней девочки-воровки. Мать, покрывая ее, утверждала, что, мол, с возрастом это пройдет, и в словах ее сквозило собственное стремление к замещающему удовлетворению. И однажды девочка спросила врача: «А когда моя мама сама что-нибудь украдет?»
Варианты прогрессирующей дегуманизации в своих крайних формах встречаются у детей, страдающих шизофренией (аутизмом), или, как их иногда называют, у «нетипичных» детей. Я посетила знаменитую клинику, где такие дети наблюдались почти двадцать лет. По отзывам персонала, за этот период случаи заболевания детей, когда их развитие не останавливается на уровне раннего детского возраста, участились. По поводу причин этого явления авторитетные врачи высказывают разные мнения, как, впрочем, и по поводу увеличения его масштабов, — кажущееся оно поскольку случаи такого рода просто чаще стали выявляться) или действительное. Вплоть до самого недавнего времени большинство таких детей считались умственно отсталыми. Однако при более тщательном изучении в условиях стационара выяснилось, что это явления совсем иного порядка, нежели необратимые случаи умственного отставания. Эти заболевания поддаются лечению.
Дети с таким заболеванием часто отождествляют себя с вещами, с неодушевленными объектами — автомобилями, радиоприемниками и прочим, а также с животными — свиньями, собаками, кошками. Суть дела в том, что они не сложились как личность, чтобы справляться даже с самой непосредственно близкой реальностью. Они не выделяют себя как отдельное существо из окружающего мира; они существуют на уровне вещей, повинуясь инстинктивному биологическому импульсу, который не преобразовался в импульс человеческий. Что касается причин заболевания, то врачи поняли необходимость «обследовать личность матери, которая является посредником социализации ребенка».
В больнице Детского центра Джеймса Джексона Путнема в Бостоне персонал проявил очень большую осторожность в выводах по поводу причин отклонений в здоровье маленьких пациентов. Все же один из врачей, с явным неудовольствием отметив увеличение потока больных «с утраченной личностью, разрушенной личностью, плохо развитой личностью», добавил: «Нам давно известно, что, если у родителей проблемы с самосознанием, ребенок наверняка их унаследует».
Большинство матерей, у детей которых так и не развилось личностное самосознание, сами были «крайне незрелыми индивидами», хотя на первый взгляд «производили впечатление вполне нормальных». Они были очень зависимы от своих матерей, привнесли эту зависимость в свой ранний брак и «героически боролись за то, чтобы создать и удержать имидж прекрасной женщины, жены и матери». «Необходимость быть матерью, надежда и ожидание, что благодаря этому она может реализоваться как личность, способная переживать глубокие чувства, столь отчаянны, что мог породить беспокойство, неустойчивость, страх потерпеть поражение, — считает Беата Рэнк. — Стараясь не проявлять материнских чувств открыто, она внимательно изучает новейшие методы воспитания и читает трактаты о физической и духовной гигиене».