Чтение онлайн

Ее постоянная забота о ребенке — не стихийная потребность, она основывается на «образе хорошей матери» и надежде, что «через идентификацию с ребенком, который есть ее плоть и кровь, она сумеет пережить радость настоящей любви, подлинного чувства».

В результате ребенок становится для матери неким существом, «кричащим по ночам», неодушевленным объектом. По мнению Беаты Рэнк, «пассивный, бездеятельным ребенок представляет собой меньшую угрозу, ибо он не слишком много требует от матери, которая вечно опасается, что обнаружится ее эмоциональная пустота, выявится, что она ледышка». Когда же ей становится ясно, что восполнить собственную ущербность посредством ребенка не удастся, она отчаянно пытается сохранить над ним контроль. В битве по приучению к горшку или в процессе отнимания от груди она стремится взять реванш. Ребенок превращается в сущую жертву — жертву материнской беспомощности, которая рождает в ней агрессивность, вырастающую в страсть к разрушению. Чтобы выжить, ребенку остается одно — уступить, сдаться на милость не только опасной матери, но и всего окружающего мира».

Итак, ребенок становится «вещью», или животным, или вечным странником, в бесцельных поисках слоняющимся по комнате, кружащим вдоль стен, словно в клетке, из которой ему хотелось бы вырваться».

В этой больнице выявилось, что одна и та же модель заболевания встречается в нескольких поколениях одного семейства. Дегуманизация действительно прогрессирует.

Исходя из этих наблюдений можно предположить, что выявленный исследователями конфликт двух поколений, по всей вероятности, существовал и между предыдущими поколениями и повторится в следующих, если только не будет блокирован терапевтическим вмешательством или ребенку не придет на помощь сильная фигура отца, на что, однако, опыт не позволяет нам надеяться.

Однако ни терапия, ни любовь недостаточны, чтобы помочь этим детям, если мать будет продолжать жить жизнью своего ребенка. Это подтвердилось в ходе моих бесед со многими женщинами, которые командовали дочерьми и воспитывали их либо в пассивной уступчивости, либо подталкивая к сексуальной распущенности. Одной из самых трагических из встреченных мною фигур была мать сомнамбулической тринадцатилетней девочки. Жена состоятельного чиновника, чья жизнь была наполнена всеми доступными этому кругу радостями, она слыла душой своего общества, но не имела никакого выхода во внешний мир. Жизнь мужа сосредоточивалась на работе, тонкостями которой он с женой не делился. И, пытаясь внести какой-то смысл в собственное существование, она толкнула дочь на сексуальную связь. Теперь она стала жить псевдосексуальными приключениями своей тринадцатилетней дочери, в буквальном смысле слова превратив ее в неодушевленный объект, в вещь, потому что чувства девочки еще не проснулись и она не была готова к такого рода переживаниям.

Целая команда врачей и консультантов пыталась помочь ее родителям, исходя из того, что, если удовлетворить сексуальные и эмоциональные потребности матери с помощью мужа, ей не придется искать их удовлетворения косвенным путем — посредством дочери, которая в таком случае сможет превратиться из «вещи» в одушевленное существо, в женщину. Поскольку у мужа было достаточно своих проблем и перспективы дождаться от него нежного внимания к жене выглядели весьма туманными, усилия консультантов были направлены на то, чтобы помочь матери найти какие-то другие жизненные интересы.

Но другим известным мне женщинам, которые прекратили развитие, выбрав для себя путь «замещающего существования» в отсутствии каких-либо значимых целей, даже самые любящие мужья не могли помочь остановить катастрофическое разрушение жизни — их собственной и жизни детей. Я видела, что происходит, когда женщины бессознательно толкают дочерей к ранней половой связи лишь потому, что сексуальное приключение в их глазах является единственным настоящим событием в жизни или знаком достижения определенного статуса, обретения идентификации. Сегодня эти дочери, исполнявшие мечты матерей, служившие их ущемленным амбициям тем способом, какой предполагает для этих целей общественное мнение, во многих случаях стали столь же неудовлетворенными, как и их матери. Они не побегут опрометью в полицейский участок предупредить о своей готовности убить мужа и ребенка, которые, мол, сделали из дома настоящий застенок для нее. Не все сыновья становятся жупелом для соседей и одноклассников, не все дочери, воплощая сексуальные фантазии матерей, беременеют к четырнадцати годам. Не все домохозяйки начинают прикладываться к бутылке с одиннадцати утра, чтобы не слышать гула посудомоечной машины или сушилки — единственных звуков, раздающихся в пустом доме, когда дети один за другим убегают в школу. Но в таких местах, как округ Берген, число «разъездов» за десятилетие увеличилось па 100 процентов. В результате способные, заряженные тщеславием мужчины продолжали свой профессиональный рост и юродах, а их жены, избегающие этого роста благодаря «замещающему существованию» или «невключенности», исполняли свою женскую роль дома. Пока еще дети не покинули родительское гнездо, пока там был муж, жены, все чаше страдая от всяческих недугов, как правило, выздоравливали. Но за десятилетие в пятидесятых годах в округе Берген резко скакнуло вверх количество самоубийств женщин, перешагнувших возрастной рубеж в сорок пять лет, чьи дети выросли и уехали из дома, а также число женщин, попавших и психиатрические лечебницы. Домохозяйки, которых пришлось госпитализировать и которые не могли быстро восстановить здоровье, принадлежали к категории тех, кто никогда не применял своих способностей вне дома.

Общее падение уровня нравственного здоровья в результате того, что все большее число женщин, воспитанных идеями загадочной женственности, перешагивают порог сорокалетия, — это вопрос теории. Но прогрессирующая инфантилизация их сыновей и дочерей, сказывающаяся в резком увеличении числа ранних браков, стала уже тревожной реальностью. В марте 1962 года на национальной конференции Ассоциации исследований детства новая волна ранних браков, которые прежде рассматривались как показатель «эмоциональной зрелости» молодого поколения, была наконец признана симптомом, свидетельствующим о его инфантилизации. Специалисты по проблемам семьи единодушно сошлись на том, что миллионы юных американцев, которые вступили в брак в шестидесятые годы, не достигнув двадцатилетия, не вошли в зрелость и не преодолели свою эмоциональную зависимость, в силу чего и устремились к браку в поисках золотого ключика, открывающего ворота во взрослый мир, помогающего волшебным образом решить проблемы, с которыми сами они справиться не могут. Этих инфантильных женихов и невест назвали жертвами «болезненной, томительной любви к детям». «Немало девушек согласятся с тем, что желают выйти замуж, чтобы избежать тяжелого труда, — пишет Оскар Штернбах. — Они лелеют мечты о тихой пристани, где о них позаботятся и где они проведут свои дни без хлопот, не считая, конечно, приятных волнений, связанных с меблировкой, необременительной работой по дому, поездками в город за покупками, общением с детьми и любезными соседями.

Муж в этих мечтах занимает не главное место, но наделяется чертами сильного, надежного, властного отца и мягкой, уступчивой, готовой к самопожертвованию матери. Молодые люди в качестве причин, толкающих их на брак, чаще всего называют желание иметь в доме женщину, которая заменила бы им мать, а также постоянную партнершу для половых сношений. Получается, что заключение брака, которое должно предполагать зрелость и самостоятельность, на самом деле реализует надежду на сохранение своей зависимости, на продление детства и удержание за собой связанных с ним привилегий при освобождении от соответствующих ограничений».

В качестве одного из зловещих признаков инфантилизма можно назвать растущее немотивированное насилие в среде молодых родителей по отношению к детям. В докладе одного психиатра я прочла, что юные жены реагировали на холодное бессердечие мужей тем, что становились еще пассивнее и несамостоятельнее, вплоть до того, что буквально переставали двигаться, не могли сделать и шага без посторонней помощи. Это не вызывало усиления любви со стороны супруга, напротив, делало мужчин еще грубее. Что же получалось, когда жены не отваживались отвечать на гнев мужей? Вот какой случай описывает журнал «Тайм» от 20 июня 1962 года в статье под названием «Диагноз: ребенок избит»: «Увы, для врачей это происшествие не редкость. Малышей, которым не исполнилось и трех лет, приносят в больницу со множеством переломов, иногда даже с переломом черепа. Родители демонстрируют обеспокоенность, утверждают, что ребенок выпал из кроватки или свалился с лестницы либо его побил дружок. Но рентгеновский снимок и хирургический осмотр свидетельствуют о том, что ребенок избит родителями». Группа исследователей из Колорадского университета получила сведения из семидесяти одной больницы за один только год согласно им, 33 ребенка умерли, 85 перенесли тяжелые черепно-мозговые травмы. Родители, которые «били и щипали детей, выворачивали им руки, били молотком или ременной пряжкой, жгли сигаретой или электричеством», проживали не только в бедных районах, но и в роскошных особняках.

Родитель, которому обычно подворачивается случай избить ребенка, — это, конечно, мать. Молодая мамаша четверых детей, признаваясь доктору в желании покончить с собой, сказала: «Не вижу причин жить дальше. Мне нечего ждать от жизни. Мы с Джимом даже не разговариваем ни о чем, кроме счетов и ремонта дома. Я знаю, его бесит, что он выглядит стариком, хотя годами молод, и во всем он винит меня, потому что мы поженились по моему настоянию. И хуже всего то, что я завидую собственным детям. Прямо ненавижу их, потому что у них вся жизнь впереди, а моя кончилась».

Наверное, в таком совпадении есть свой символический смысл: на той же неделе на страницах «Нью-Йорк таймс ревю» было отмечено впервые распространившееся в немалых масштабах пристрастие взрослых читателей к книжкам о любви людей и животных. За целых полвека в американских списках бестселлеров не фигурировало столько книг о животных, сколько их появилось в период с 1959 но 1962 год. Рассказы о животных всегда были главным образом детским чтением, а взрослых более интересовали люди. (Есть такой психологический тест, согласно которому предпочтение, отдаваемое животным по сравнению с человеком, есть признак инфантильности.) Итак, прогрессирующая дегуманизация за последние пятнадцать лет прошла путь от «болезненной любви к детям», от чрезмерного интереса к физической стороне секса, разлученного с настоящим чувством, до любви между человеком и животным. Каков же. будет итог этого процесса?

На мой взгляд, итога не будет вообще. Загадка женственности скрывает вопиющую пустоту существования домохозяйки, поощряя девушек избегать саморазвития, встав на путь «замещающего существования» или «невключения». Мы слишком далеко зашли с обвинениями или сожалениями по адресу матерей, «пожирающих» детей своих, сеющих семена прогрессирующей дегуманизации, не достигнув уровня зрелости. Но так ли уж виновата мать, не пришло ли время разбить предрассудок, разбудить всех спящих красавиц, не желающих взрослеть и жить своей жизнью? Принцев на всех не хватит, да и компетентных врачей тоже. Эту задачу должно взять на себя общество и каждая конкретная женщина. Потому что беда не в силе женщины, а в ее слабости, пассивности, детской несамостоятельности и незрелости, что обычно сходит за «женственность». Наше общество по мере сил побуждает мальчиков расти, выносить тяжесть взросления, приучает к труду, заставляет двигаться. Почему к тому же самому не подталкивают девочек, почему не побуждают их воспитывать в себе личность, способную покончить с искусственно навязываемой дилеммой женственности и человечности.