Чтение онлайн

Эти сказания были широко распространены в Овручском уезде задолго до того, как до крестьян могла дойти информация, содержащаяся в опубликованных в XIX веке летописях. Крестьяне показывали фольклористу колодцы, из которых, якобы, Ольга пила, когда шла с войском против Игоря, или которые выкопали по ее приказу, водоемы, в которых княгиня купалась, после захвата Искоростеня, и, самое главное, огромные холмы, каждый из которых крестьяне ближайшего к нему села выдавали за курган, насыпанный Ольгой над могилой убитого ею Игоря. Ему показывали «Ольгину ванну», «Ольгину долину», «Игорев брод», «Ольгину гору», «Ольгин колодец» и т. д. О древности легенд овручских курганов свидетельствует то, что еще в 1710 году, когда В. Н. Татищев шел «из Киева с командой», при городе Коростене местные жители показывали ему «холм весьма великий на ровном месте близ речки», который назывался «Игоревой могилой»{160}. Следовательно, предания об «Игоревой могиле» существовали в этой местности самое позднее в XVII веке, а сложились, наверное, гораздо раньше.

В самом по себе существовании мест, которые предания связывали с каким-либо историческим персонажем, нет ничего удивительного. «За подобными примерами у нас ходить далеко не придется. Память независимого Великого Новгорода почти погибла в Новгородской Земле, но остались от его древней истории два лица, живущие в народных воспоминаниях: Марфа Посадница и царь Иван Грозный. К имени Марфы Посадницы примыкает все, что только имеет тень воспоминания о новгородской старине. Темное сознание о былой отдельности и независимости Новгорода выражается представлением, что когда-то там господствовала Марфа Посадница, богатая, сильная боярыня, или княгиня, которую победил и взял в плен Иван Грозный; каждую развалину, каждое древнее здание с первого вопроса о нем приписывают Марфе Посаднице: два развалившихся дома в Новгороде на Торговой стороне недавно называли домами Марфы Посадницы; ей приписывали построение таких церквей, которых она, разумеется, не строила; ей дают во владение такие местности, которыми она не владела; за нею признают такое могущество, какого она не имела. Подобно тому, плывя вниз по Волге, можно услышать, как народное предание разместило по берегам этой реки бугры Стеньки Разина: там, говорят, он останавливался с своею молодецкою дружиною обедать; там дожидался судов, плывших по Волге, чтоб их ограбить; там прятал награбленные сокровища, которые и теперь лежат за железными дверьми, за двенадцатью замками, заклятые и никому недоступные. Таких бугров могут указать целый десяток, если не более, потому что и новый, до тех пор непричастный имени Стеньки Разина, бугор легко превращается в бугор с этим именем, под влиянием фантазии рассказчика»{161}. И хотя предания о том, что Ольга убила Игоря, были разбросаны на расстоянии почти 150 верст, судить об их, если так можно выразиться, «достоверности» сложно.

Как правило, исследователи проверяют достоверность сообщений устных преданий, сравнивая их с дошедшими до нас письменными источниками. Способ этот не самый удачный, потому что в основе самих летописных сообщений, в частности, рассказа об убийстве Игоря древлянами и мести за него Ольги, также лежат устные народные предания. Некоторые из них известны в эпосах многих народов и представляют собой «бродячие» эпические сюжеты. Параллели между сказкой о царевне Змеевне и историей сожжения древлянских послов в бане мы уже проводили выше. Сравнивали мы этот сюжет и с известиями о Сигрид Гордой. Мотив мести и у Змеевны, и у Сигрид отсутствует. Исторической, в отличие от Змеевны, Сигрид мстить не за кого, она истребляет своих незадачливых женихов лишь с целью проучить мелких князьков, осмеливающихся свататься к ней.

Сожжение города посредством птиц или животных также находит себе массу параллелей в фольклоре. Так, согласно одной древней легенде знаменитый Александр Македонский сжег вражеский город с помошью тучи птиц, приказав привязать к их хвостам пакли с горящей смолой. Е. А. Рыдзевская нашла в скандинавской литературе, у Саксона Грамматика, «два рассказа о взятии города по искоростенскому способу; из них первый, о датском эпическом герое Хаддинге, локализован в Восточной Европе, по-видимому, на Западной Двине, а второй — в Ирландии, причем Саксон ссылается здесь на военную хитрость, приписываемую им выше Хаддингу. Далее — взятие города в Сицилии норвежцем Харальдом Хардрада, участвовавшим в качестве предводителя византийских варягов в походе на Сицилию в 1038–1040 гг. Для сказания о Хаддинге и для саги о Харальде характерна их русская ориентация; в саге — даже прямая связь с Русью в лице Харальда, который жил некоторое время на Руси, ушел оттуда в начале 30-х годов XI в. в Византию, а лет через 10 вернулся и женился на дочери Ярослава Мудрого, Елизавете»{162}. В Чехии было записано предание об овладении Киевом ордами Батыя в конце 1240 года с помощью горящих голубей. Н. И. Костомаров отмечал, что рассказы о поджигателях, которые «ловят голубей и воробьев, привязывают к их ножкам трут, птицы летят в свои гнезда и производят пожар», он сам слышал «от лиц, которых никак невозможно заподозрить в каком-нибудь знакомстве с русскими летописями»{163}. Таким образом, у нас нет сомнений в том, что русы Ольги взяли Искоростень и подавили восстание, но есть сомнения в правдоподобности самого способа взятия города при помощи голубей и воробьев.

Любопытно, что большинство преданий, попавших в начальную летопись, связаны с каким-нибудь материальным памятником (могилой, курганом, рвом, развалинами, церквами и др.), сохранившихся и «до сего дня». Материальный памятник служил своеобразным подтверждением «достоверности» предания. Например, рассказ о сохранении саней Ольги в Пскове и «до сего дня» служил доказательством факта поездки Ольги в Новгород или эти «сани» сами явились основой для этого предания. Для летописца казалось логичным, что более хорошо сохраняются те предания, которые не бродят среди народа, а закреплены за определенным местом и сохраняются местным населением. Летописец настолько доверял этим «краеведческим» материалам, что вносил в летопись даже те легенды, которые возникли в результате пояснения местного топонима.

Наряду с преданиями об Ольге, занесенными в летописи, известны такие же устные предания. Это разбросанные в различных местностях легенды о городах, основанных Ольгой, о местах, где она останавливалась, о ее селах, о воздвигнутых ею крестах, часовнях, церквах, о месте, на котором Ольга работала перевозчицей и где встретила Игоря и т. д. Летописные сюжеты о сожжении города птицами, о санях Ольги и другие сохранились в устных вариантах до XIX века. Все они, как и летописные предания, связаны с каким-либо материальным памятником. К такому типу преданий относятся и те, что рассказали Н. И. Коробке жители Овручского уезда. Выходит, что оснований для того, чтобы считаться достоверными у преданий Н. И. Коробки не меньше, чем у летописных. Мне могут возразить, что летописные предания были переложены на бумагу достаточно рано, и поэтому они более «качественные», чем устные. Однако, прежде чем войти в состав летописей, эти предания долго существовали в устном виде. Летописцы вносили их в своды постепенно, по мере собирания. Так, у летописцев появилось несколько версий о месте, где был похоронен Вещий Олег. С устными преданиями полемизирует летописец, рассказывая о княжеском происхождении Кия. Постепенно преданиями дополнялся и рассказ летописей о мести Ольги древлянам. Третья и четвертая мести были внесены в летописи позднее остальных. Достаточно долго они бытовали в народной среде, но никто не считает, что они менее достоверны, чем те, что появились в летописи раньше (первая и вторая). Любопытно то, что каждая из «местей» представляет собою законченный рассказ, независимый от других. Получается, в устном варианте Ольга «мстила» за Игоря «меньше», чем в летописном. Поэтому в летописи древляне оказались эдакими «простаками», позволившими себя неоднократно обмануть и, в конце концов, погубить. Все это свидетельствует о том, что в древности существовало множество преданий о смерти Игоря, гораздо больше, чем вошло в летопись. Сами летописцы продолжали доверять устным преданиям об Ольге и позднее, в XIV, XV и XVI веках. Эти предания вошли в «Степенную книгу» и другую житийную литературу об Ольге, в позднее летописание и используются историками в качестве источника, несмотря на многовековое существование в устном варианте.

Разумеется, нельзя исключать и того, что, рассказывавшие Н. И. Коробке предания об Игоре и Ольге крестьяне перепутали Игоря с Малом, который, как известно, сватался к Ольге, но не стал мужем. Мотив поисков Игоря Ольгой, охоты за ним с целью убийства также выразителен. Задача скрыться — одно из классических испытаний жениха в эпосе. Однако здесь мотив борьбы с коварной невестой-губительницей перекликается с мотивом столкновения героя с его коварной женой. В этой связи следует отметить, что в ряде преданий Овручского уезда княгиня-губительница названа Катериной. В былинах образ Катерины — это образ неверной или обвиненной в неверности жены. Итак, все же нельзя исключать того, что в овручских преданиях, правда, весьма своеобразно, отразилась история сложных взаимоотношений Ольги и Игоря. Ведь в летописных и устных преданиях образы очень неясны, символичны. Летописец и сказитель как бы стараются через действия героя передать самое главное — его характер. В преданиях об Ольге, наряду с ее христианским благостным образом, заметно и существование другого, весьма распространенного взгляда на Ольгу, как на символ женского коварства.

Подводя общий итог разбора истории гибели князя Игоря Старого (ей в основном и посвящены три последние главы настоящей книги), мы можем сказать, что, хотя убили Игоря древляне, а «приложили к этому руку» Свенельд и Ольга, причиной кризиса, погубившего Игоря, стал его конфликт с русскими князьями, возникший из-за поражения, которое потерпели в 941 году русы от византийцев.

Из предыдущей главы следует, что Ольга стала киевской княгиней вовсе не потому, что у нее на руках остался малолетний сын Игоря Святослав. Повесть временных лет, правда, сообщает, что именно Святослав начал сражение с древлянами, бросив копье. То есть он, согласно этому преданию, был номинальным предводителем киевской дружины, которому подчинялись воеводы Свенельд и Асмуд. Следовательно, Святослав являлся киевским князем. В историографии достаточно распространена точка зрения, согласно которой Ольга была всего лишь регентшей при малолетнем сыне Игоря. Но не порождено ли сообщение летописи о малолетстве Святослава и регентстве Ольги все тем же стремлением построить «четкую» родовую историю княжения «Рюриковичей» на Руси: Рюрик, Игорь, Святослав, Владимир и т. д.? Ведь сама летопись проговаривается, что статус Ольги был довольно высок. Например, древляне, убив Игоря, рассуждают следующим образом: «Вот убили мы князя русского, возьмем жену его за князя нашего Мала, и Святослава возьмем и сделаем с ним, что захотим». Что могли захотеть сделать древляне с сыном ненавистного им Игоря? Вероятно, убить. Но если бы Ольга держалась в Киеве только именем Святослава, то зачем тогда древлянам, которые хотели Ольгу выдать замуж за своего князя, выбивать опору у нее из-под ног? С другой стороны, если бы она была не регентшей, а киевской княгиней, то уничтожение Святослава в случае женитьбы Мала на Ольге было бы логичным. Зачем было оставлять в живых наследника династии Рюриковичей? Судя по летописному рассказу, древлян интересовала именно Ольга, а не ее сын. Что же касается заголовка, сделанного летописцем перед описанием событий 6454 (946) года: «Начало княжения Святослава, сына Игоря», то он является поздней вставкой{164}.

Сколько было лет Святославу в момент гибели отца? Повесть временных лет в составе Ипатьевской летописи сообщает, что Святослав родился в 6450 (942) году{165}. Летописи сообщают о браке Игоря и Ольги под 6411 (903) годом, получается, что 39 лет у них не было детей. В предыдущей главе, рассуждая о реальности летописного возраста русских князей, мы пришли к выводу о том, что свадьба Игоря и Ольги произошла позднее, а приурочивание ее к 903 году связано со стремлением летописца доказать, что Игорь был сыном Рюрика. Кроме того, Игорь, как и все русские князья X века, был женат не один раз. Вероятно, сын Игоря Глеб, о котором упоминается в Иоакимовской летописи, появился от одного из этих браков{166}. Летописец же, стремясь поднять престиж святой Ольги, умолчал о наличии у Игоря других жен и детей и превратил жизнь Игоря в историю о его многолетней любви только к Ольге.

Предположение о более позднем времени заключения брака Игоря и Ольги и их относительной молодости на момент гибели Игоря снимает все противоречия и, как может показаться, делает рождение Святослава в 942 году вполне вероятным. Б. А. Рыбаков считает, что к этому же времени относится и брак Игоря с Ольгой. Исходя из этого, он следующим образом определяет дату рождения Ольги: «Замуж в Древней Руси выходили обычно в 16–18 лет. Ольга по этим расчетам родилась в 924–927 гг. В момент бесед с Константином (Багрянородным. — А.К.) ей должно было быть 28–32 года»{167}. Это предположение действительно позволяет объяснить, почему Ольга в 945 году имела трехлетнего сына, а в 50-х годах X века все еще оставалась молодой и красивой. Считать 942 год датой рождения Святослава согласны многие историки, как признающие 903 год датой женитьбы Игоря на Ольге, так и не признающие. На Руси княжича на коня впервые сажали в три года, да и из летописного текста следует, что Святослав был совсем маленьким.

Однако еще при жизни отца Святослав управлял Новгородом{168}. Он участвовал в заключении договора с греками на равных с другими князьями, от него в Византию ездил особый представитель, что свидетельствует о наличии у сына Игоря своей дружины, своих людей. Кроме того, в 970 году у Святослава, родившегося якобы в 942 году и дожившего, следовательно, до 28 лет, было, по меньшей мере, три взрослых сына. Если учесть, что в условиях нестабильного X века на самостоятельное княжение они могли быть определены не раньше достижения 15–16 лет, то окажется, что их отцом Святослав стал уже к 12 годам. То, что «мальчики» Святослава были взрослыми мужчинами, видно из того, что самое позднее в 969 году Святослав привел старшему из них Ярополку в жены плененную «грекиню», которая позднее родила Святополка Окаянного. Не менее зрелым «мужем» оказывается и самый «младшенький» из Святославичей — Владимир, получивший в управление Новгород. Согласно скандинавским сагам об Олаве Трюггвасоне, оказавшемся в Новгороде в начале или, самое позднее, в середине 70-х годов X века, Владимир уже был женат. Что же касается его возраста, то саги дают ему прозвище «Старый», что говорит о многом{169}. Не менее интересно и сообщение немецкого автора XI века Титмара Мерзербургского о том, что Владимир Святой умер в глубокой старости{170}. Получается, что не Святослав, а Владимир должен был родиться в 40-е годы X века, чтобы соответствовать всем этим характеристикам. В связи с этим нельзя не вспомнить сообщение «Летописца Переяславля Суздальского» о том, что Владимир умер в возрасте 73 лет, то есть родился он в 942 году{171}.