Чтение онлайн

Нет смысла искать в «Тидрек-саге» и «Ортните» отражение каких-то исторических событий. Это — художественное произведение. Важно то, что персонажем этих двух произведений XIII века является Илья Русский (или — Греческий, поскольку составители поэмы и саги знали, что Русь приняла крещение от греков). Сходство этого персонажа с Ильей Муромцем замечательное: имя, связь с Русью. Наконец, Илья Русский, судя по описанию его внешности, — богатырь. Интересна и фраза Ильи в «Ортните»: «Я бы с радостью увидел свой дом, свою жену, а также своих детей». В былинах говорится, что у Ильи есть дети (дочь или сын). Правда, никаких родственных чувств они к отцу не испытывают. Напротив — стремятся его убить (сюжет о поединке Ильи Муромца с сыном или дочерью). В былинном разговоре с дочерью Илья вспоминает о том времени, когда он служил вдали от Руси в чужих краях. «Илья спрашивает богатырку, откуда она родом, и девушка отвечает, что она родом «из земли да из Тальянскою», что мать «отпустила меня ехать на святую Русь поискать себе да родна батюшка, поотведать мне да роду племени». В свою очередь, Илья ей говорит, что он «был во той земле во Тальянскою, три году служил у короля Тальянского». Этот отрывок интересен тем, что он как бы отсылает нас к поэме «Ортнит», события которой начинаются в Италии в Гарде»{224}.

Наряду с чертами сходства есть и черты, отличающие Илью былин от Ильи немецкой поэмы и скандинавской саги. В «Ортните» и «Тидрек-саге» Илья — богатый, знатный человек (король Руси или ярл Греции). В поэме Илья обещает привести в помощь Ортниту пять тысяч воинов. Судя по всему, это личный отряд Ильи. Былинный же Илья совершает подвиги в одиночку, и вообще он «крестьянский сын» из Мурома или «старый», «матерый» «казак», а иногда «есаул» или «атаман». В конце XIX века В. Ф. Миллер подсчитал, во скольких былинах Илье придается эпитет «казака», и нашел, что из 201 былины это название встречается в 132, следовательно, почти в двух третях. Кстати, прозвище «Муромец» в саге и поэме также отсутствует.

Исследования специалистов показали, что мотив крестьянского происхождения Ильи не исконный. Народ, воспевая своего любимого героя, стремился приблизить его к себе, сделать совсем своим — крестьянином. Этот мотив распространяется лишь в XVII–XVIII веках, но даже в XVIII веке он встречается не часто. В одном из ранних сборников былин — сборнике Кирши Данилова — его нет. Нет его и в списках «Сказания о киевских богатырях», один из которых относится к первой четверти XVII века. Кстати, это первая из известных нам записей произведения, сложенного на основе былин, в котором упоминается Илья Муромец{225}.

Что касается прозвища, то действительно Илью чаще всего называют «Муромцем», то есть уроженцем города Мурома или села Карачарова близ Мурома. Но древнейшее упоминание Ильи на территории бывшей Киевской Руси, относящееся к 1574 году, еще не знает Илью как «Муромца». В этом году оршанский староста Филон Кмита Чернобыльский, известный участник Ливонской войны, написал Троцкому кастеляну Остафию Воловичу письмо, в котором упоминает о былинном богатыре Илье «Муравленине»{226}. В 1594 году немецкий путешественник Эрих Лассота, отправленный римским императором Рудольфом II к запорожцам и посетивший по дороге Киев, упоминает в своих путевых записках о популярности в народе рассказов о некоем «Eliae Morovlin'e», воеводе князя Владимира. Этот Илья «Моровлин» был «знаменитым героем или богатырем, о котором рассказывают много басен»{227}. Таким образом, древнейшая форма не «Муромец», а «Моровлин» или «Муравлении».

То, как Илья «Муравленин»-«Моровлин» стал «Муромцем», еще в 1893 году блестяще разъяснил Д. И. Иловайский, увидевший в этом изменении наслоение Смутного времени начала XVII века: «Столь великое потрясение, испытанное всем русским народом, не могло не оставить резких черт и на его песенном творчестве. Например, с этого времени в числе врагов, с которыми сражаются Владимировы богатыри, появляются Люторы, то есть лютеране; так как в Польше и Западной Руси тогда процветала реформация и многие польско-литовские паны и шляхта, разорявшие Московское государство, были реформаторами. С того же времени появляется в былинах Маринка в качестве коварной жены-чародейки, например в былинах о Добрыне; под ней разумеется известная Марина Мнишек и т. д. С того же времени преобразился в казака и наш Илья Муромец.

В первое десятилетие XVII века, то есть в Смутную эпоху, у нас на Руси подвизался действительный исторический казак Илья Муромец. И любопытно, что исследователи нашего былинного эпоса, столь много потрудившиеся ради его объяснения, усердно рывшиеся в русских и частью иностранных источниках, доселе как-то не приметили этого, не скажу, слона, а все-таки довольно видную историческую личность.

Я говорю об одном из самозванцев, именно о Лжепетре.

В октябре 1609 года вместе с другими мятежниками или ворами (как их тогда называли) из осажденной Тулы вышли казаки Донские, Волжские, Терские и Запорожские и сдались царю Василию Шуйскому вместе с своим атаманом И лейкой Муромцем. Последний был подвергнут боярскому допросу, конечно, сопровождавшемуся пыткой, и вот что он сам рассказал о своем роде и о своих любопытных похождениях. Родина Ильи город Муром. Мать его звали Ульяной; она была вдова торгового человека Тихона Юрьева. Илья родился вне брака. Отца его звали Иван Коровин. После смерти Ивана Коровина и по его завету Ульяна постриглась в Воскресенском девичьем монастыре, под именем старицы Улиты. Когда и она умерла, для молодого Илейки настали годы бездомовной, скитальческой жизни. Сначала какой-то нижегородец Тарас Грозильников взял его к себе в Нижний, где Илейка около трех лет сидел в его лавке и торговал яблоками и горшками. Отсюда он ушел на Низ в Астрахань на судне торгового ярославца Козмы Огнева, у которого нанялся кормовым казаком для стряпни, то есть служившим при кухне. В Астрахани он зимовал и в это время ходил на татарский базар торговать кожами и сапогами. Из Астрахани Илейка ходил вверх до Казани, нанявшись казаком на стругу к одному ярославскому гостю. Пожив недель десять в Казани у одного посадского человека (опускаю имена), нанялся он опять в казаки на судно некоего вятского торгового человека и жил у него в Хлынове года полтора. С Вятки он опять пошел на судах с хозяйским товаром на Низ в Астрахань. Тут он годовал, живя у одного астраханского стрельца и торгуя на татарском базаре холстами и кожами, которые забирал у торговых людей, и тем кормился. Из Астрахани он опять ходил в судовых казаках вверх, то до Нижнего, то до Царицына. Но собственно военные его похождения начинаются с того времени, как он из Астрахани попал в городок Терки, то есть в главное поселение терских казаков. Здесь он нанялся уже в служилые или ратные люди к одному стрелецкому пятидесятнику по имени Пятого Моромцу (вероятно, тоже родом из Мурома); нанялся для того, чтобы вместо его заболевшего племянника идти с царскими воеводами в поход на Тарковского шамхала. По возвращении из похода Илейка зимовал в Терках, служа во дворе у какого-то Григорья Елагина. На лето он снова поплыл в Астрахань. Он пристал к волжским казакам, и тут начинаются его похождения уже не как рабочего, а как ратного служилого казака. В конце царствования Бориса Годунова Илейка находился под начальством воеводы князя Ивана Хворостинина; а когда этот воевода послал казачий отряд из Астрахани в Терки, Илейка пошел с сим отрядом.

Волжские и терские казаки, как известно, в то время нередко из служилых людей обращались в вольных и составляли грабительские шайки. Терские казаки забунтовали, начали говорить, что царь хотел их пожаловать великим жалованьем, да «лихие бояре» этого жалованья им не дали и себе присвоили. Они замышляли идти к устью реки Куры, чтобы «громить Турских людей», а если там насчет добычи не посчастливится, то поступить на службу к Кизыльбашскому (Персидскому) шаху Аббасу. Но тут человек с триста терских и волжских казаков отделились и задумали другое дело. В то время на Терек дошла весть о свержении Годуновых и воцарении первого Лжедимитрия; помогавшие ему донские казаки, по слухам, получили щедрые награды; это обстоятельство возбудило зависть у терских. Отделившиеся 300 человек хотели тоже попытать счастья и придумали выставить из своей среды тоже самозванного претендента на Московский престол, под знаменем которого можно было бы прежде всего идти на Волгу «громить торговые суда». Они изобрели царевича Петра Федоровича. Известно, что у последнего Рюриковича Федора Ивановича была только дочь, умершая в младенчестве; казаки сочинили басню о том, что родился собственно сын, но что верные люди, опасаясь козней Годунова, подменили его дочерью, а сына укрыли и воспитали тайно. Очевидно, повторялась басня подобная той, которую рассказывал о себе Лжедимитрий.

Возник вопрос, на кого возложить роль мнимого царевича Петра. Между «молодыми товарищами» казаки наметили выбрать одного из двух: или Илейку Муромца, или Митьку Астраханца, который был сыном одного астраханского стрельца. Митька сам отказался от этой чести, говоря, что он в Москве не бывал и никого не знает, а родился в Астрахани и там всегда жил. А И лейка Муромец, как оказалось, в Москве был: он приезжал сюда из Нижнего и жил тут от Святок до Петрова дня у подьячего Тимофеева, который служил у дьяка Василия Петровича; а этот дьяк находился в том приказе, в ведении которого были Устюг и Вятка. Итак, роль царевича Петра возложили на Илейку Муромца.

Эта воровская шайка с Илейкой, тайком от терского воеводы Петра Головина, ушла из города Терок на стругах в Каспийское море и остановилась на острове, против устья Терека. Тут пристали к ней еще многие казаки из соседних мест. Отсюда они поплыли к Астрахани, но в Астрахань не были впущены и двинулись вверх по Волге; причем Илейка Муромец послал гонца с грамотой к Лжедимитрию, называя его своим дядей. Хитрый Лжедимитрий отвечал ему ласково и звал его к себе в Москву, где, вероятно, готовил ему западню. Эту ответную грамоту Илейка получил под Самарой. Но едва он миновал Свияжск и в десяти верстах от него достиг Вязовых гор, как пришла весть о трагической судьбе первого Лжедимитрия. Тогда Лжепетр и его шайка повернули назад и занялись разбоем и грабежами. Из Волги потом они переволоклись на Дон, из Дона поднялись вверх по Донцу. Тут пришла к ним грамота из Путивля от известного деятеля Смутного времени князя Григория Шаховского, с известием, будто Димитрий вновь спасся от смерти, и с приглашением спешить на помощь.

Доскажу в немногих словах дальнейшую роль и судьбу Лжепетра, или Илейки Муромца.

Он очутился во главе полчища, состоявшего из казаков терских, волжских и донских; потом к нему пришли еще Запорожцы, так что у него оказалось более 10 000 войска. По дороге к Путивлю этот казацкий самозванец взял и разграбил несколько городов. Вообще он отличался хищным разбойничьим характером и, как истый представитель черного народа, особенно свирепствовал против бояр и дворян. Многих попавших в его руки он замучил; между прочим, князя Андрея Бахтеярова, бывшего прежде Путивльским воеводой, Илейка не только убил, но и опозорил его боярскую честь, в лице его дочери. По всем признакам он оказался и недюжинным атаманом в военном деле. Он одержал несколько побед над царскими воеводами, захватил Тулу и, соединясь с другим предводителем крестьянских и казацких шаек, известным Болотниковым, готовился идти на Москву. Царь Шуйский напряг все усилия, собрал стотысячную рать и во главе ее лично осадил Тулу. Осажденные защищались очень мужественно; осада так затянулась, что уже приходилось думать об отступлении, когда неожиданное обстоятельство помогло царю Василию: боярский сын Фома Сумин Кровков, родом из Мурома, следовательно, земляк Илейки Муромца, предложил царю запрудить реку Упу и затопить город Тулу; просил только дать ему сколько нужно народу. Действительно, он затопил город, и осажденные сдались. Илейку в числе других отправили в Москву. Там его повесили, предварительно сняв с него показания, о которых была речь выше.

Таков был действительный исторический казак Илья Муромец»{228}.

Д. И. Иловайский даже попытался представить себе, как начали складываться и распространяться былины о казачьем Илейке Муромце: «Когда Илейка пристал к волжским служилым или ратным казакам, то он сначала поступил в товарищи к казачьему мелкому атаману Нагибе; после Нагиба передал его казаку Наметке, а от Наметки он перешел в ватагу казака Неустройка, прозвищем «Четыре здоровья». (Прозвище, очевидно, указывающее на его богатырскую мощь). Впоследствии первые два казака, то есть Нагиба и Наметка, вместе с Илейкой и Болотниковым, выдерживали тульскую осаду и также были взяты в плен. Нагиба вместе с Болотниковым был сослан в поморские города, и там царь Василий велел их казнить. Об этом повелении говорит Никонов, летопись; но оно не было исполнено по отношению к Нагибе: очевидно, он успел бежать. Спустя четыре года, именно в декабре 1612 г., следовательно, уже после очищения Москвы от поляков, Белозерский воевода Григорий Образцов уведомляет временное правительство (то есть князей Трубецкого и Пожарского), что Нагиба с воровской казацкой шайкой около того времени свирепствовал в Пошехонье по соседству с Белозерским уездом… В то же время из Вологды также идут жалобы на грабежи литовских и воровских шаек, которые, как известно, главным образом составлялись из казаков… Ясно, что в таких шайках участвовали многие сподвижники Илейки, которые разносили его память и, вероятно, складывали о нем песни. Вообще в Северной России потом долго, дольше чем в других краях, жили воспоминания о литовском и казацком разорении Смутной эпохи; а, следовательно, имена выдававшихся казацких атаманов той эпохи могли хорошо сохраниться в местном населении»{229}.