Чтение онлайн

В. Н. Татищев, опираясь на имевшиеся у него «Новгородский и Ростовский манускрипты», полагал, что Святослав родился в 6428 (920) году{172}. О. М. Рапов обратил внимание на то, что в Повести временных лет по Ипатьевской летописи рождение Святослава произошло в один год со смертью царя Болгарии Симеона. Учитывая относительность дат раннего летописания, О. М. Рапов пришел к выводу, что Святослав родился не в 942, а в 927 году, когда, как известно, и умер Симеон Болгарский{173}. Таким образом, рождение Святослава произошло в 20-е годы X века и, следовательно, в середине 40-х годов ему опекуны уже были не нужны. Правда, летописи сообщают, что при Святославе находился кормилец Асмуд, но не следует видеть в «кормильце» только некое подобие «дядьки». Кормильцы были не только наставниками, но и руководителями, советчиками, воеводами князей даже в зрелом возрасте, оставаясь при них, по существу, всю жизнь. Таким образом, Святослав не обязательно должен был быть ребенком, чтобы иметь кормильца.

Что же касается рассказа об участии малолетнего Святослава в битве с древлянами и метании им копья, то у многих народов был известен древний обычай начинать бой с того, что вождь первым бросает копье в противника. Этот знак объявления войны принадлежит к числу древнейших и весьма распространенных. В скандинавских сагах «вождь первый бросает копье в противника, тем самым посвящая этого последнего Одину и обеспечивая себе победу; такое объяснение в большинстве случаев дают нам саги. Обычай этот несомненно более древний, чем сам Один и его культ в том виде, в каком мы его знаем по сагам, Эдде и т. д. Но известен он не только у скандинавов и вообще германцев. В Древнем Риме при объявлении войны жрец-фециал, стоя на границе вражеской территории, бросал туда окровавленное копье. По Аммиану Марцеллину, вождь хионитов, северных соседей Ирана, «по обычаю своего народа и наших фециалов», начинает битву с того же самого действия. По Генриху Латвийскому, литовцы под Кукенойсом [Кокнесе] кидают копье в Двину в знак отказа от мира с немцами. Вероятно, о пережиточном обрядовом действии сообщается и в рассказе Ипатьевской летописи под 1245 г. о войне галицко-волынских князей с Польшей: дойдя до Вислы, Василько Романович «стрели… чересъ… Вислу, не могоша бо переехати си рекы понеже наводнилася бяше». Невольно напрашивается сопоставление с легендами о Карле Великом в старофранцузских хрониках, где Карл, овладев Испанией, бросает копье в море, преграждающее ему путь к дальнейшим завоеваниям, а также с весьма близким рассказом об императоре Оттоне II в Дании в 975 г. в исландской саге об Олаве, сыне Трюггви»{174}. Отголоском этого обычая являются, вероятно, слова князя Игоря Святославича в «Слове о полку Игореве»: «Хочу копье преломить на границе поля Половецкого».

Итак, метание копья в противника у разных народов, в том числе и у русов, имело ритуальное, символическое значение: с него обычно начинался любой бой. Возникает вопрос, а не был ли рассказ о метании копья Святослава шаблоном, употреблявшемся в эпосе? Ведь о Святославе существовал цикл устных сказаний, впоследствии внесенных в летопись. В подобных циклах героический путь богатыря начинается обычно с раннего детства. Здесь можно привести многочисленные параллели с эпосами разных народов. В «гиперболически раннем возрасте вступают на воинский путь герои-малолетки в различных эпосах: Михайло Игнатьевич и Саур в русских былинах, киргизский Манас, калмыцкий Джангар и его сын со своими сверстниками, узбекский Алпамыш, казахский Кобланди и его сын. Батыры-малолетки есть и в огузеком, и в алтайском эпосах и в других»{175}. Вряд ли эпизод с метанием копья Святославом стоит вне подобной традиции. В целом же, как отмечалось выше, вся история воспитания Ольгой Святослава находит себе параллели в русских былинах. Летописец так старательно подчеркивает, что Святослав в момент гибели отца «был мал», что складывается впечатление о существовании в его время иных точек зрения на этот счет, с которыми он спорит.

Итак, у нас есть все основания считать, что Ольга заняла киевский стол как княгиня, а не как воспитательница сына. Об этом же свидетельствует наличие многочисленных памятных мест и преданий об Ольге. В народе помнили и уважали эту княгиню. Все предания об Ольге связаны с ее устроительной деятельностью на благо Руси, в то время как предания о Святославе рассказывают о его походах в дальние земли, которые летописцы считали бессмысленными. Правил же Святослав в каком-то другом месте. Возможно, в Новгороде, о чем сообщает Константин Багрянородный и некоторые поздние летописи{176}. Какой бы город не занимал Святослав, ясно, что не он, а Ольга сидела в Киеве. Святослав же был в положении одного из союзных князей.

Как же складывались отношения матери и сына в последующем? Судить об этом трудно из-за недостатка источников. Впрочем, мы можем с уверенностью утверждать, что, по крайней мере, до середины 50-х годов X века никаких изменений в их отношениях, да и в системе управления Русью не произошло. Доказательством тому служит описание визита Ольги в Царьград, сохранившееся в труде императора Константина Багрянородного — «О церемониях византийского двора»{177}.

Среди историков нет единого мнения по поводу датировки этой поездки Ольги. Дело в том, что Повесть временных лет относит визит Ольги к 6463 (955) году, а современник событий, император Константин Багрянородный, сообщает, не указывая года, что он принимал Ольгу в Константинополе в среду 9 сентября и в воскресенье 18 октября. По наиболее распространенной в литературе версии, приемы состоялись в 957 году, так как в этом году 9 сентября было средой, а 18 октября — воскресеньем. Однако Г. Г. Литаврин пришел к выводу, что Константин принимал Ольгу в 946 году. В этом году дни недели и числа месяцев также совпадают указанным образом. Исследователь выдвинул ряд аргументов в пользу своего утверждения, основываясь на описании визита, а также на сообщении византийского хрониста XI века Иоанна Скилицы о поездке Ольги в Константинополь после смерти ее мужа{178}.

Хотя вывод Г. Г. Литаврина встретил поддержку среди части историков, аргументы сторонников версии о 957 годе, как о времени посещения Ольгой Константинополя, в частности аргументы А. В. Назаренко, кажутся нам более убедительными{179}, поскольку довольно трудно допустить, что Константин Багрянородный, встретившись с Ольгой в 946 году, назвал ее, согласно трактату «О церемониях византийского двора», архонтиссой русов, а спустя еще 3–5 лет позволил внести в другой свой труд «Об управлении империей», который редактировался в 949–952 годах, сообщение о том, что архонтом «Росии» является Игорь{180}. Значит, визит Ольги состоялся после 952 года, то есть в 957 году. Что же касается сообщения Скилицы, то оно может служить аргументом в пользу версии Г. Г. Литаврина только в случае, если бы Игорь умер не позднее 945 года, что, как уже было сказано ранее, вызывает сомнения. Да и из самого сообщения Скилицы вовсе не следует, что Ольга отправилась в Царьград сразу же после смерти мужа. Если князь погиб во второй половине 40-х годов X века, то поездка Ольги даже спустя 10 лет после смерти Игоря не противоречит сообщению византийского хрониста.

Итак, Ольга встречалась с Константином в 957 году. В поездке ее сопровождала большая свита, в том числе 22 посла{181}. Занятно, что число послов, указанное в договоре 944 года (25 человек), и число послов, прибывших в Константинополь с Ольгой в 957 году, почти совпадает. Можно согласиться с исследователями, считающими, что Ольгу сопровождали в поездке послы от князей, которые ранее участвовали и в заключении договора с греками. Отнюдь не случайно и то, что Ольга носила титул архонтиссы «Росии», то есть, по византийской системе титулования, — титул киевской княгини. Получается, что в 957 году управление Русью было организовано так же, как и в 944 году. Власть к Святославу еще не перешла.

Следует обратить внимание на распределение даров, переданных греческой стороной русам, внутри русского посольства. Во время приема 9 сентября после обеда «получили: анепсий ее (Ольги. — А.К.) 30 милиарисиев, 8 ее людей — по 20 милиарисиев, 20 послов — по 12 милиарисиев, 43 купца — по 12 милиарисиев, священник Григорий — 8 милиарисиев, 2 переводчика — по 12 милиарисиев, люди Святослава — по 5 милиарисиев, б людей послов — по 3, переводчик архонтиссы — 15милиарисиев»{182}. После обеда был подан десерт, за которым «было вручено: архонтиссе в золотой, украшенной драгоценными камнями чаше — 500 милиарисиев, б ее женщинам — по 20 милиарисиев и 18 ее прислужницам — по 8 милиарисиев»{183}. Во время приема 18 октября «было выдано: архонтиссе — 200 милиарисиев, ее анепсию — 20 милиарисиев, священнику Григорию — 8 милиарисиев, 16 ее женщинам — по 12 милиарисиев, 18 ее рабыням — по 6 милиарисиев, 22 послам — по 12 милиарисиев, 44 купцам — по 6 милиарисиев, двум переводчикам — по 12 милиарисиев»{184}.

Г. Г. Литаврин, проанализировав состав посольства Ольги и «дары» императора, разделил окружение Ольги во время визита в Царьград по положению, в зависимости от величины «даров», на семь ступеней: (1) племянник княгини; 2) 8 «людей» княгини и 6 архонтисс — ее родственниц; 3) личный переводчик Ольги; 4) 20 послов, 43 купца и 2 переводчика; 5) священник Григорий и 18 наиболее видных служанок Ольги; 6) 5 людей Святослава; 7) б послов. «Особого внимания заслуживает, — по мнению Г. Г. Литаврина, — место в семиразрядной табели о рангах, отведенное «людям Святослава», юного сына Игоря и Ольги, законного наследника киевского престола. Оно (это место) неожиданно низко: представители Святослава поставлены на четыре ранга ниже людей Ольги, во столько же раз меньше сумма денег, им выплаченная, их социальный статус уступает даже статусу «отборных служанок» и священника Григория… Предположить, что так захотел Константин VII и его вельможи (то есть принизить статус Святослава), тем более трудно, что в самой империи наследник императора, его соправитель, как бы мал он ни был, являлся священной особой и ни один сановник не мог не только превзойти, но и сравняться с ним по статусу. Скорее, византийцы могли быть сами удивлены подобной оценкой ранга людей Святослава со стороны его матери…»{185}. Даже если считать, что в 6453 (945) году Святослав был малолетним, то к 957 году он должен был стать взрослым, а регентство Ольги — прекратиться. Низкий статус «людей Святослава» и, следовательно, самого князя, отсутствие его послов на приеме 18 октября является еще одним доказательством того, что Ольга была не регентшей, а полновластной правительницей Киева.

Г. Г. Литаврин совершенно справедливо обратил внимание и на то, что статус Святослава низок даже для положения наследника Ольги. Напомню, что в составе посольства 957 года наиболее важной особой, разумеется, после Ольги, являлся ее «анепсий». Об этом свидетельствуют и полученные им денежные дары. Будучи вторым человеком в русском посольстве, он, вполне вероятно, был вторым человеком после Ольги и в княжеском союзе. Получается, нельзя говорить не только о переходе власти к Святославу в 957 году, но даже и о наличии предпосылок для подобных изменений.