Чтение онлайн

Действительно, состав действующих лиц у Окуджавы тот же, что у Жуковского – император в сюртуке верхом на коне, за которым едут генералы и адъютанты, – но у Окуджавы «идёт другая драма», и различия не только жанровые – в одном случае это баллада, а в другом – песня, построенная на экфрасисе. Важнее различия в главной мысли: у Жуковского подчеркивается роль героя в истории, тогда как у Окуджавы внимание фокусируется на понимании истории вообще и одного поколения в частности в рамках концепции Дома как фундамента истории. В отличие от военного события – смотра войск у Жуковского, у Окуджавы описывается чисто гражданский эпизод – вечерняя верховая прогулка с подчёркнуто мирной образностью: флейты, клавесинов, очага и дыма, молока и хлеба; и хотя упомянуты слава и шрамы, но нет оружия. Выстраивается ряд образов, совершенно противоположный военной образности баллады, создающий настроение, можно сказать, антивоенное, что согласуется с хорошо известным отношением Окуджавы к войне и, как было отмечено выше, вытекает из пушкинского понимания истории. В песне Окуджавы нет героя как такового; героем, как и в некоторых других его стихах, [176] является целое поколение.

У Цедлица есть ещё одна баллада о Наполеоне, переведённая Лермонтовым в 1840 году и названная «Воздушный корабль», в которой снова появляется призрак императора в сюртуке, правда, без коня и свиты, сзывающего живых и мертвых соратников [177] . В отличие от Жуковского и Пушкина, менявших на протяжении жизни свою оценку Наполеона, отношение Лермонтова к нему оставалось неизменным. Как отмечала Л. Вольперт, «тоска Лермонтова по героическим деяниям определила непреходящий характер его восхищения Наполеоном» [178] . В балладе Наполеон – герой, побеждённый роком, униженный врагами и покинутый соотечественниками. Концепция истории в этой балладе тоже отлична от трактовки истории Окуджавой, который, признавая и уважая личный героизм, скептически относился к героизации вождей; кроме того, образные истемы баллады и песни тоже не очень близки. Однако, как уже упоминалось выше, в песне связь с творчеством Лермонтова действительно существует, но не столько с балладой, сколько в виде прямой цитаты из раннего стихотворения Лермонтова под названием «Земля и небо», где земля и небо соответственно отнесены к жизни и уходу из неё, а в песне фигурируют в припеве.

Другим близким источником «Батального полотна» нельзя не признать «Видения в Летнем саду» Георгия Иванова [179] :

………………………………….

Стихотворение написано в самом начале Первой мировой войны, когда волна патриотизма увлекла многих русских литераторов, а с другой стороны, в художественной среде давно уже была распространена культурная ностальгия по «старому Петербургу». Исчезающие с восходом солнца призраки – распространённый в мировой литературе мотив. Георгий Иванов, несомненно, помнил стихи Жуковского и Лермонтова, когда описывал призраки русских царей, принимающие в сопровождении придворных парад призрачных войск. Другое дело, что здесь можно еще заметить аллюзию на реалистическое изображение возвращающейся с Балканской войны армии из первой главы «Возмездия», к 1914 году ещё не опубликованной, но, по свидетельству Сергея Городецкого, уже читанной Блоком в «башне» Вячеслава Иванова [180] . Прошло более сорока лет, и Георгий Иванов вновь вернулся к теме Российской империи, но уже к последним её мгновениям. Творческая манера его успела измениться, он пишет проще и лаконичнее. Вот это стихотворение полностью [181] :

В отличие от «Видений в Летнем саду», где есть краски, звуки и движение, здесь красок нет, а звуки – немые («литавры, трубы» и «Ура. Урра!.. Равнение направо!..», но при этом «кругом ни шороха, ни дуновенья»), что указывает на изображение как источник описания. Само изображение статично, что выражается в использовании только назывных предложений и может быть интерпретировано как экфрасис реальной или вымышленной картины; притом Иванов приписывает эту картину чужому видению, отсюда и «рисуются – не мне!»: это намек на то, что сам поэт к этому времени уже лишился былых иллюзий. Общность приёма – экфрасис – в стихотворении «Кавалергардский или Конный полк» Г. Иванова и «Батальном полотне» Окуджавы, а также образная и тематическая близость позволяют рассматривать это стихотворение как один из источников песни Окуджавы.

Итак, стихотворение Окуджавы содержит очевидные реминисценции из стихотворений Пушкина и Жуковского, а также сразу двух стихотворений Георгия Иванова; при этом из двух стихотворений Г. Иванова более позднее ближе к «Батальному полотну», чем «Видения в Летнем саду».

Базисное различие поэзии и прозы затрудняют распознавание их взаимных влияний даже при сходстве образов и мыслей: «В поэзии слово – цель, в прозе (художественной) – средство. Материал поэзии – слова, создающие образы и выражающие мысли; материал прозы (художественной) – образы и мысли, выраженные словами» [182] .

Романы Тынянова «Кюхля», «Смерть Вазир-Мухтара», «Пушкин» – с момента их появления и до сегодняшнего дня – известны каждому, кто интересуется русской культурой первой половины XIX века. Нет никаких сомнений, что ко времени создания «Батального полотна» Окуджава, уже опубликовавший исторический роман о времени декабристов («Бедный Абросимов», 1969) и работавший над следующим романом, теперь уже о времени после декабристов («Путешествие дилетантов»), хорошо знал и помнил «Смерть Вазир-Мухтара». Тынянов предпослал роману трёхстраничное вступление, где нарисовал обобщённый образ поколения 1820-х (поколения декабристов) и его закат, – эти мотивы представляются родственными содержанию «Батального полотна». Так, во вступлении у Тынянова [183] : «Над женщинами в двадцатых годах шутили и вовсе не делали тайн из любви. Иногда только дрались или умирали с таким видом, как будто говорили: “Завтра побывать у Истоминой”…», – а у Окуджавы эта мысль является в виде «…дуэлянты, флигель-адъютанты»; у Тынянова «.“империя каталогов”. блестящих» – а у Окуджавы «блещут эполеты»; у Тынянова «порхающие» отцы, т. е. поколение 20-х годов XIX века, – а у Окуджавы «крылья за спиною»; у Тынянова «запахло…дымом», – а у Окуджавы «запах…дыма»

Есть в романе и другие страницы с высокой концентрацией родственных «Батальному полотну» образов.

Окуджава, как и многие в ту пору, усматривал сходство между николаевской Россией и Советским Союзом начала семидесятых и о своих намерениях при сочинении прозы сказал в песне «Я пишу исторический роман» [184] («дайте выкрикнуть слова, что давно лежат в копилке»), тем самым указывая на связь между своими историческими романами и современностью. Действительно, только в историческом романе тогда можно было сказать: «Ходят слухи о каких-то реформах, да разве они возможны, если каждый третий – переодетый полицейский». Исторические романы Окуджавы вызвали оживлённую полемику в печати и стали объектом большого числа исследований [185] , однако в данном случае предметом исследования является связь между романом и «Батальным полотном». Превратившись в прозаика, поэт сохранил некоторые любимые темы и образы своей лирики, но происходило и обратное: стихи, слагавшиеся во время сочинения прозы, впитывали ее образы – это отчасти напоминает опыт Пастернака, писавшего не только роман, но и стихи к роману. «Батальное полотно» было написано в конце работы над первой книгой «Путешествия дилетантов» (1973) и впитало мысли и образы, сложившиеся к этому моменту у Окуджавы-прозаика, а потому должно быть интерпретировано также и в контексте этой (первой) книги романа; во второй книге романа появились реминисценции из «Батального полотна». Полезно вспомнить, что полное название «Путешествия…» – «Путешествие дилетантов. Из записок отставного поручика Амирана Амилахвари», то есть повествование ведётся от лица одного из персонажей, связь которого с автором отражена в уже упомянутой песне «Я пишу исторический роман»: «и поручиком в отставке сам себя воображал». Вот что пишет в своём дневнике о декабристах столь тесно ассоциированный с автором поручик: «Во все века и времена рождаются одинокие гении, которых не заботит жажда власти и насилия над другими, но они сами становятся жертвами собственных собратьев, которые клянутся впоследствии их святостью, собираясь на очередное тёмное дело». [186] Сходное отношение к заговору декабристов выражают и другие персонажи романа. Так, главный герой, князь Мятлев, пишет своему другу князю Приимкову: «Блеск и независимость александровского поколения не для нас с Вами. Это теперь воспринимается как сказка, как восхитительная идиллия. Знаем лишь понаслышке» [187] . Можно полагать, что «Батальное полотно» – идеализированный образ александровской эпохи, какой видит её мыслящий человек следующей николаевской эпохи, а значит, «император в голубом кафтане» – Александр I. Поэту-лирику подобная позиция симпатична, однако вполне идентифицировать его с современником «дилетантов» всё-таки нельзя – таким образом, некоторые возникшие при анализе текста вопросы получают ответ лишь после того, как само «Батальное полотно» приобретает контекст, именно роман «Путешествие дилетантов». Представляется вполне вероятным, что, если бы Окуджава включил эти стихи в роман, то поместил бы их сразу или вскоре после приведенной цитаты из письма Мятлева.

Вторая книга романа написана после 1973 года, которым датируется стихотворение, и в ней можно обнаружить сцены, которые кажутся прозаическими переложениями стихов. Так, совмещение сумерек и звуков флейты из первой строки стихотворения повторяется в главе 63, когда Мятлев и Лавиния после побега из Петербурга останавливаются в Твери и идут из лавки в гостиницу через город: «Оранжевое солнце, наливаясь и краснея, медленно скатывалось с небес и должно было провалиться в преисподнюю как раз в конце бесконечной улицы, по которой они шли. Кричали невидимые петухи, да что-то похожее на флейту свистело где-то далеко, в другом мире». Затем следуют размышления Лавинии, в частности: «Флейта никогда не звучит весело». После диалога Мятлева и Лавинии – снова тема сумерек и флейты: «Солнце побагровело, повисло вдали над последними домами и начало проваливаться прямо между крышами. Звуки флейты стали отчётливей… музыка звучала так пронзительно и неведомо, что хотелось плакать и предотвращать несчастья… Флейта звучала всё бессвязнее, всё беспомощнее… Сумерки постепенно перешли в вечер, а за ним ночь не заставила себя ждать долго». [188]

Как видим, весьма любопытно рассматривать короткую песню-стихотворение Б. Окуджавы «Батальное полотно» в контексте русской и мировой культуры. «Батальное полотно» имеет в ней глубокие и разветвленные корни.

В августе 1968 года войска стран Варшавского пакта вторглись в Чехословакию, чтобы предотвратить демократические реформы, назревавшие в этой стране. Масштаб этой операции поражает воображение и сейчас: 500 тысяч человек и 5 тысяч танков. Начавшаяся в 1968 году оккупация Чехословакии продолжалась до 1991 года. В советском обществе демократически настроенная интеллигенция встретила это событие первыми в истории СССР открытыми протестами по отношению к политике страны: 7 человек выступили против вторжения, выйдя на Красную площадь с соответствующими транспарантами. Учитывая тогдашнюю обстановку, эту акцию можно назвать героической. Вспомним песню Галича «Петербургский романс»: «И все так же, не проще,/ Век наш пробует нас:/ Можешь выйти на площадь?/ Смеешь выйти на площадь?/ Можешь выйти на площадь,/ Смеешь выйти на площадь/ В тот назначенный час?!». И. Бродский откликнулся на вторжение стихотворением «Письмо генералу Z.». Эпиграф, взятый из «Песни об осаде Ла-Рошели»: «Война, Ваша Светлость, пустая игра. Сегодня – удача, а завтра – дыра» – напоминает о длившейся 14 месяцев осаде гугенотской прибрежной крепости Ла-Рошель королевскими войсками в 17 веке и, по сути, уже должен настраивать читателя на антивоенный лад. Осада Ла-Рошели известна читателям по романам Дюма и картинам Клода Лорена.

Хотя имя Бродского в тот период слышали многие в связи с инсценированным против него судебным процессом в 1964 году, мало кто был знаком с его творчеством, кроме друзей. А он тогда был уже сложившимся поэтом, автором многочисленных стихов. В 1968 году, то есть именно в то время, когда было создано «Письмо генералу Z.», он закончил работу над сложной поэмой «Горбунов и Горчаков», которую впоследствии назвал «исключительно серьезным сочинением» [189] . В книге Соломона Волкова приводится беседа Волкова с Бродским об Одене, в главе, записанной в интервале осень 1978 – весна 1983, и Бродский в числе своих стихов, появившихся в середине 60-х годов и навеянных творчеством Одена, называет и «Письмо генералу Z.» с комментарием «до известной степени» [190] . Бродский также упомянул «Письмо лорду Байрону» Одена, которое он переводил на русский, как наиболее известный ему текст Одена и заметил, что оно «стало противоядием от всякого рода демагогии» [191] . Таким образом, заглавие «Письмо генералу Z.» отсылает нас к этому длинному стихотворению Одена. В чём же конкретно проявилось влияние Одена? Бродский вслед за Оденом высказывает свои мысли в стихотворном письме призраку. У Одена адресат – покойный Байрон, у Бродского – генерал, которого, как мы узнаем в конце стихотворения, «не существует в природе». Конечно, Бродский модернизировал форму, использованную Оденом. Кроме того, Оден обращается к Байрону практически от своего имени, а у Бродского отправитель письма – персонаж, имеющий свою собственную биографию и находящийся в обстоятельствах, не взятых из реальной жизни самого поэта. Путем удаления автора из кадра Бродский объективирует описание. Предметом рефлексии Одена становится его время, причем в тексте отражены и политические события, и состояние науки и искусства «на равных правах» с происшествиями из жизни создателя произведения. Можно сказать, что это энциклопедия определенного временного среза. В «Письме лорду Байрону» мы встречаем такие строки: «It is a collage that you are going to read» и в следующей строфе: «I want form that’s large enough to swim in,/ And talk on any subject that I choose…» Манера изображения в оденовском тексте действительно напоминает коллаж из разнородных элементов, и Бродский в какой-то мере воспроизводит ее. Архитектоника стихотворения Бродского и использованный им размер близки оденовским, а антиромантическое и ироническое виденье Одена вполне созвучно тональности «Письма генералу Z.» Бродского. Оденовское «противоядие от всякого рода демагогии» вылилось у Бродского в развенчание военных мифов. Если факт влияния стихотворения Одена на «Письмо генералу Z.» можно считать неоспоримым, выявление переклички с другими литературными источниками требует дополнительного анализа. Конечно же, для произведений русскоязычного поэта Бродского можно найти разнообразные контексты в родной литературе. Мы рассмотрим с этой точки зрения конкретное стихотворение Бродского – «Письмо генералу Z.». Можно отметить, что на него оказали влияние сочинения Достоевского, Блока, Гумилева, Г. Глинки, Э. Багрицкого, Н. Матвеевой и других, но мы остановимся на перекличке, существующей между «Письмом генералу Z.» и произведениями одного-единственного автора ХХ века – Окуджавы. Во-первых, потому, что влияние в данном случае очень значительно, а во-вторых, потому, что существует и «обратная связь». Окуджава явно ориентировался на «Письмо генералу Z.» в своих более поздних стихах о войне.