Загадочная Коко Шанель
Шрифт:
Она была любимой моделью Ренуара, написавшего восемь ее портретов, один из них находится в Эрмитаже, в Ленинграде, другой — в Филадельфии, в собрании Барнса. В Париже, в Национальном музее современного искусства можно увидеть ее портреты кисти Боннара, Валлоттона, Вюйяра [108] .
Когда она позировала Ренуару, он рассказывал ей о Коммуне, а его прислуга, знаменитая Габриэлль, не переставала критиковать то, что он делал. Иногда он умолял Мизию обнажить шею и плечи:
108
Боннар Пьер (1867–1947), Валлотон Феликс (1865–1925), Вюйяр Эдуард (1868–1940) — французские художники, представители группы «Наби» («Пророки»).
— Ниже, прошу вас! Почему вы не показываете вашу грудь? Это преступление!
Рассказывая об этом в своих мемуарах [109] , Мизиа вздыхала:
— После его смерти я часто себя упрекала, что не разрешила ему увидеть все, что он хотел. Иногда он готов был расплакаться. Никто, как он, не умел оценить женскую кожу.
Завтракая у нее, Тулуз Лотрек рисовал ее на меню. Он называл ее Ласточка. Меню выбрасывали. «Какая жалость! Какой ужас!» — стонали позднее те, иронизировала Мизиа, кто «насмехались над Лотреком, хохотали перед полотнами Ренуара, спрашивали, какой стороной надо повесить пейзажи Боннара и даже не знали о существовании Малларме…» [110]
109
В русском переводе: Миза Серт. Мизиа. — М. АРТ, 2001.
110
Малларме Стефан (1842–1898) — французский поэт-символист.
Малларме приходил к Мизии в Вальве не читать свои поэмы. Он приходил в сабо. Однажды вечером она прервала его, пожаловавшись на мигрень. Он встал и ушел. Она решила, что он рассердился. Через час он вернулся с таблеткой аспирина. К Новому году он прислал ей гусиную печенку с четверостишием, которое она потеряла.
— Ну почему я должна была сохранять все, что мне дарили. Меня могли принять за чудовище, если бы я все это копила, — оправдывалась она. На ее веере Малларме написал:
«Крыло бумажное взмахнет — Ему известны грозовые выси И легкой радости полет Созвучий фортепьяно Мизии» [111] .111
Перевод Е.Мосиной.
Она открыла Ван Гога и предлагала его картины за 200 франков всем своим друзьям. Никто из них не купил ни одной. Те же друзья затыкали уши, когда она заставляла их слушать Стравинского. Григ играл ей «Пер Гюнта». Слушая «Смерть Озе», она лила «потоки слез». Ибсен подарил ей свою фотографию в рамке с автографом.
Все обедали у Тадде Натансона, владельца «Ревю Бланш». Все обедали и у второго мужа Мизии, богатейшего Эдвардса, владельца газеты «Матэн» и Театра де Пари. Это был любопытный тип, похитивший Мизию у Натансона, подобно тому как царь Давид — прекрасную Вирсавию [112] у своего капитана. Но Эдвардс не отправил Тадде умирать на войну, он послал его «на уголь», чтобы тот разбогател. И воспользовавшись его отсутствием, сумел убедить Мизию, что она любит его.
112
…прекрасную Вирсавию… — Царь Израиля Давид, влюбившись в Вирсавию, жену своего военачальника Урии Хеттеянина, послал последнего на войну, повелев поставить его на самое опасное место, где тот и был убит. После гибели Урии Вирсавия стала женой Давида.
Кто, кроме Мизии, посмел бы прервать Карузо? [113] — Довольно! Не могу больше! — воскликнула она, дойдя до изнеможения, когда он пел у нее неаполитанские песни.
«Никогда, — рассказывала она, — я не видела, чтобы человек был так ошеломлен, как он».
Поль Моран [114] оставил ее замечательный портрет, из которого я позволю себе привести отрывки:
«…пожирательница гениев, влюбленных в нее: Вюйяр, Боннар, Ренуар, Стравинский, Пикассо… коллекционерка сердец… ее прихоти немедленно становились модой, использовались декораторами, подхватывались журналистами, имитировались пустоголовыми светскими дамами. Мизиа — королева современного барокко… Мизиа — капризная, коварная, объединяющая своих друзей, не знающих друг друга, чтобы «иметь возможность поссорить их потом», как уверял Пруст [115] . Гениальная в вероломстве, утонченная в жестокости, Мизиа, о которой Филипп Бертело [116] сказал, что ей не следует доверять то, что любишь. «Вот идет кошка, прячьте ваших птиц», — повторял он, когда она звонила к нему в дверь. <…> Мизиа Парижа символистов, Парижа фовистов [117] , Парижа первой мировой войны, Парижа Версальского мира [118] … Мизиа, чьи пронизывающие насквозь глаза еще смеялись, когда рот уже кривился в недобрую гримасу».
113
Карузо Энрико (1873–1921) — великий итальянский певец.
114
Моран Поль (1888–1976) — французский писатель и дипломат, член французской Академии. Автор памфлета «Я жгу Москву» (1924).
115
Пруст Марсель (1871–1922) — французский писатель, лауреат Гонкуровской премии.
116
Бертелло Филипп — французский дипломат, в особняке которого на бульваре дез Инвалид бывали политические деятели, титулованные особы, писатели и артисты.
117
Фовизм (от французского fauve — дикий) — течение в живописи, возникшее во Франции в 1905 году. К нему принадлежали Марке, Руо, Дерен, Дюфи, Вламинк и др.
118
Версальский мир — 28 июня 1919 года в Версале был подписан мирный договор между державами — победительницами в первой мировой войне: США, Францией, Великобританией, Италией и др. с побежденной Германией.
Может быть, следует вспомнить драматические обстоятельства, при которых она появилась на свет божий. Мать ее, Софи Годебска, жила в Брюсселе, муж ее в это время отделывал в Санкт-Петербурге дворец княгини Трубецкой.
От неизвестного «доброжелателя» Софи Годебска узнала, что он наслаждался любовью (принятое тогда выражение) с ее молодой тетушкой, которой успел сделать ребенка. Софи Годебска немедленно отправилась в Санкт-Петербург.
«Один Бог знает, каким чудом (рассказала Мизиа в своих мемуарах) ледяной русской зимой она добралась до цели своего путешествия. Поднялась по ступенькам дома, покрытого снегом. Прислонилась к косяку двери, чтобы перевести дыхание и позвонить. Знакомый смех донесся до нее. Рука ее опустилась. После тех нечеловеческих усилий, которые ей придала любовь, безмерная усталость, полный упадок духа овладели ею».
Бедная Софи. Она добралась до маленькой гостиницы, откуда написала своему брату. Тот вызвал ее мужа, приехавшего как раз вовремя, чтобы принять ее последний вздох. Она успела дать жизнь Мизии. «Драма моего рождения должна была оказать глубокое влияние на мою судьбу», — писала Мизиа.
Сначала ее воспитывала бабушка, богатая, любящая пышность гурманка. Очень музыкальная и гостеприимная. Ее дом в окрестностях Брюсселя был открыт для артистов. Среди завсегдатаев — бельгийская королева. Когда Мизиа отваживалась спуститься в подвалы, она обнаруживала там туши телят, баранов, быков, висящих на крюках, «ужасающие кровавые сталактиты, которые будут разрезаны и поданы бабушке и обжорам, ее окружающим». Она не добавляла, что все это изобилие было ей противно, и тем не менее невольно думаешь о Коко, у которой вид зарезанных, окровавленных свиней на кухне красивого дома в Оверне вызывал отвращение.
Какой вклад внесла Мизиа в тот образ Мадемуазель Шанель, который годами создавала Коко? С Мизией и ее третьим мужем, испанским художником Хосе-Мария Сертом [119] , она прошла свой курс Сорбонны. Они дали ей одновременно и то, чему учатся, и то, чему научить нельзя, разбудив дремавшие в ней таланты.
Серт был предшественником Дали [120] и по манере поведения, и по краснобайству. Плотный, черный бородач, всегда немного ряженный, задрапированный в плащ, с сомбреро на голове, которое, как он уверял, не снимал даже перед испанским королем. Перед Коко, разумеется, он обнажал голову.
119
Серт Хосе-Мария (1876–1945) — испанский художник, живший во Франции. Оформил несколько спектаклей в Русском балете Дягилева, который называл его «старым другом и единомышленником всех наших выставок и театральных выступлений». О его декорации к балету Рихарда Штрауса «Легенда об Иосифе» А.Бенуа писал: «грандиозная», «веронезовская декорация Серта». И.Грабарь, видевший произведения Серта в 1924 году, отмечал претенциозность его искусства, «дешевку» выдумки, «приблизительность рисунка, обманчивость знаний и умения». Шанель не скрывала от Мизии своего скептического отношения к Серту как художнику.
120
Дали Сальвадор (1904–1989) — испанский художник-сюрреалист. Живописец, скульптор, график. Писатель и сценарист.
— Я могу въехать на лошади во все церкви Испании, — заверял он.
Когда его представили Мизии, он немедленно устремился в атаку:
— Знаете ли вы, мадам, что аист может умереть от голода перед горой пищи?
Она, всегда такая быстрая на ответ, онемела.
— Достаточно подпилить ему конец клюва, и он потеряет ощущение расстояния, — объяснил Серт.
Не кажется ли, что слышишь Дали? Как и Дали, он говорил по французски с каталанским акцентом. Выиграв первое очко своими аистами, тут же рассказал о растерянности и ужасе стаи уток, которых он перекрасил в ушастых тюленей, увидевших тюленей, им же покрытых утиными перьями.
Разве можно устоять перед, таким мужчиной, перед этим гигантом, некрасивым, но обольстительным. У него был неимоверный аппетит. У Сертов, заметил один ироничный гастроном, подают на стол только целых телят или баранов. Цветы он посылал деревьями или кустами. Шоколад — тоннами. И ко всему этому — талант, признанный и приносящий деньги. Он делал огромные фрески. «Да, но они подобны мыльным пузырям», — говорил гениальный карикатурист Сем [121] .
В путешествиях нельзя было мечтать о лучшем гиде. Он знал всех художников и рассказывал о живописи просто и доступно. Коко говорила:
121
Сем Жорж (1863–1934) — французский художник, прославившийся своими остроумными и беспощадными карикатурами. Был дружен с Шанель. У него есть рисунок, где Бой Кейпел изображен в образе всадника в каске для игры в поло, похитившего женщину, — в ней сразу можно узнать Коко. На клюшке, которой всадник потрясал, как копьем, раскачивается шляпа, украшенная перьями. В другой руке он держит шляпную коробку с одним только словом: «Коко». Рисунок относится к той поре, когда Шанель открыла магазин в Довилле. Трудно было вообразить лучшую рекламу. У Сема есть несколько набросков Шанель и ее моделей.
— Слушая его, чувствуешь себя умной.
Мизиа открыла ей Стравинского, Пикассо, музыку, живопись, Весь-Париж. Серт посвящал ее в искусство жить, в искусство, какое не было дано ей от природы при рождении. Учил беспечности, от которой нельзя отказываться, учил искусству тратить, расточать, незамечая денег, которые текут между пальцев. Я зарабатывала состояния, и я их тратила. Так она говорила, и так оно и было. Правда, никогда не заходила так далеко, как Серт. Она не только не превышала свои возможности, но и останавливалась, когда ей казалось, что это уж слишком.