Чтение онлайн

Я пролистала всю тетрадку, в которой около ста листов. Строчки, стихи выбирала почти наугад, скорее то, что легче прочитать. Много неоконченных, зачеркнутых, переделанных по несколько раз, где меняется иногда всего лишь одно слово. Над некоторыми стихами Борис работал много лет. Вновь и вновь возвращался к фронтовым стихам, а к Гете — до конца своих дней.

Однако наброски мыслей о прощании, которые появляются в конце тетрадки, говорят о многом. Они относятся непосредственно к дням раздумий о жизни, к попытке изменить ее в корне.

Вкладыш из шести листов, на которых продолжаются размышления, начало письма, отдельные фразы. Пять из них разделены вертикальной чертой; слева — «за»:

Справа — «против»:

Строчки из незаконченного письма:

И вдруг, вслед за трагическими строчками, совершенно неожиданные:

…Конечно, я согласна. Как только Боря позвонит — так ему и скажу.

Почему не звонит? Надо было сразу сказать, тогда.

Наконец звонок. Слышно, как обычно из Переделкина, плохо. Голос Бори мне не нравится. Говорит коротко: «Прошу тебя, приезжай».

Помнится, это выходной день. Через несколько часов я у него в просторной комнате коттеджа, стоящего особняком возле бокового входа в парк. Раскрыта дверь на террасу. На письменном столе машинка, рядом — раскрытая тетрадь, в беспорядке исписанные листы. Полная пепельница окурков. Начатая бутылка коньяка.

Боря подходит, не обнимает, целует руку.

— Сядь, пожалуйста.

Не помню слова. Смысл не забуду никогда.

— Прости. Я виноват, не могу оставить ее, она для меня словно ребенок.

Ужас сковывает сердце. С трудом удерживаю готовые политься слезы. Опускаю глаза, чтобы не видеть его, чтобы он не видел моих глаз. Говорю единственную фразу:

— Отвези меня домой, я сама не смогу доехать.

Мы выходим в парк, идем к машине. Боря молча заводит ее. Я сажусь на переднее сиденье рядом с ним. Молчим. В пути он включает приемник, но тут же выключает. До сих пор помню слова песни, успевшие прозвучать: «У вас и у нас сегодня новоселье». Как странно устроена память.

Боря снимает руку с руля, кладет на мою, слегка ее сжимает. Снова возвращает на руль.

Где-то на подъезде к моему дому говорит:

— Не горюй, все будет хорошо.

Уехал.

С трудом взбираюсь на свой четвертый этаж, войдя в комнату, не раздеваясь, падаю на кровать и начинаю с удовольствием умирать, так мне кажется. Именно умирать, страдая. И чем быстрее, тем лучше. Кажется, получается. Еще немного — и я умру.

Отвлек звонок. Боря сообщает, что доехал. Спрашивает, как я себя чувствую. Снова успокаивает:

— Не горюй, все будет хорошо.

Ничего хорошего никогда не будет, хотя уже чувствую, что прежнего удовольствия от желания умереть, кажется, не испытываю.

Наутро, однако, пришлось вызвать врача, чтобы оформить больничный лист: я не могла идти на работу в таком полуумершем виде. Получила освобождение на три дня.

Как хорошо лежать и никуда не спешить, не ждать больше звонка. И читать Борины стихи. Например, эти:

Да что же это со мной делается? Думаю только о себе — о себе — как мне плохо.

Попробуй, представь, как плохо твоему милому. Может быть, во сто крат тяжелее, чем тебе?

Хотел, но не смог улететь из гнезда. Сильный пол ничуть не сильнее нашего слабого. Представила, как сейчас Боря мается, как ему не мил белый свет.

Мне немного полегчало: словно, взяв на себя часть его боли, поделилась с ним своей.

Стала вспоминать разные истории, чтобы забыться.

Вспомнилось, как я устроила Боре сюрприз…

…Кто-то принес для продажи «в отдел прочности» нашей закрытой фирмы французское платье, очень красивое: темно-синее джерси, все на подкладке из тончайшего шелка. На талии широкий пояс из атласа, на спине молния до самого-самого, модный рукав — три четверти, а декольте… Декольте, по тем временам, просто как у французских кинозвезд, у нас на фирме таких еще не носили.