Чтение онлайн

Один простой гражданин описал унизительное положение римских баронов с состраданием и, быть может, с удовольствием. “Они стояли в присутствии трибуна с непокрытыми головами, со сложенными крестом на груди руками и с опущенными вниз глазами; они дрожали от страха — и, Боже милосердный, как они дрожали!” Пока наложенное на них трибуном иго было игом справедливости, а изданные им законы имели в виду благо их отечества, их совесть заставляла их уважать человека, которого они ненавидели из гордости и из личных интересов; его безрассудное поведение прибавило к их ненависти презрение, и у них родилась надежда ниспровергнуть власть, уже не пользовавшуюся прежним общим доверием. Вражда между Колонна и Орсини на время стихла под влиянием их общего унижения; они сошлись в своих желаниях и, быть может, в своих замыслах; один убийца, посягнувший на жизнь Риенци, был схвачен и подвергнут пытке; он обвинил аристократов, а лишь только Риенци сделался достойным участи тиранов, он усвоил их подозрительность и принципы. В тот же самый день он под разными предлогами созвал в Капитолий своих главных врагов, в числе которых пятеро были из рода Орсини и трое из рода Колонна; они полагали, что их зовут на совещание или на пир, но вместо того были задержаны в плену под мечом деспотизма или правосудия, а сознание их невинности или сознание их виновности должно было внушать их одинаковый страх. Звон в большой колокол созвал народ; арестованных обвинили в заговоре против жизни трибуна, и хотя иные, быть может, были тронуты их бедственным положением, однако никто не поднял руки, никто не возвысил голоса, чтоб спасти высших представителей знати от неизбежной гибели. Они, по-видимому, не падали духом, но эта бодрость была внушена отчаянием; они провели бессонную и мучительную ночь в отдельных комнатах, а почтенный герой Стефан Колонна стучал в тюремную дверь, неоднократно прося сторожей избавить его от такого позорного рабства немедленной смертью. Утром их известили об ожидавшей их участи прибытие духовника и звон колокола. Большая зала Капитолия была украшена для этой кровавой сцены красными и белыми занавесками. Лицо трибуна было пасмурно и сурово; палачи обнажили свои мечи, а звуки труб заглушили предсмертные речи баронов. Но в эту решительную минуту Риенци был встревожен или озабочен не менее самих арестантов; его пугали и блеск их имен, и оставшиеся в живых их родственники, и непостоянство народа, и упреки, которые посыпались бы на него со всех сторон, — и уже после того, как он опрометчиво нанес смертельную обиду, он возымел тщетную надежду, что, если он сам простит, и ему простят. Его тщательно обдуманная речь была речью христианина и просителя: в качестве смиренного слуги общин он просил своих повелителей помиловать знатных преступников и ручался своей честью и своим авторитетом за их раскаяние и за их хорошее поведение. “Если милосердие римлян пощадит вашу жизнь, — сказал трибун, — обещайте ли вы поддерживать добрый порядок и вашей жизнью, и вашим состоянием?” Удивленные таким неожиданным милосердием, бароны выразили свое согласие, молча преклонив свои головы, а в то время как они смиренно повторяли клятву в верности, они, быть может, втайне произносили более искреннюю клятву в том, что отомстят за себя. Священник провозгласил от имени народа их освобождение от наказания: они приобщились Святых Тайн вместе с трибуном, присутствовали на банкете, участвовали в процессии, и после того как были истощены все духовные и мирские доказательства примирения, они разъехались по домам с новыми титулами генералов, консулов и патрициев.

В течение нескольких недель их сдерживало скорее воспоминание о миновавшей опасности, чем воспоминание об их избавлении; наконец самые могущественные из членов рода Орсини бежали из города вместе с Колонна и водрузили в Марино знамя восстания. Укрепления замка были торопливо приведены в порядок; вассалы собрались по зову своего властителя; люди, лишенные покровительства законов, восстали с оружием в руках против законной власти; на всем пространстве между Марино и воротами Рима мятежники забрали все стада рогатого и мелкого скота и опустошили засеянные поля и виноградники, и народ стал называть Риенци виновником общественных бедствий, от которых они отвыкли под его управлением. В военном деле Риенци не выказывал таких же дарований, какими отличался в ораторском искусстве: он не принимал никаких мер против мятежников, пока они не собрали многочисленных приверженцев и пока их замки не сделались неприступными. Чтение Тита Ливия не придало ему талантов, ни даже мужества полководца; двадцатитысячная римская армия, предпринявшая нападение на Марино, возвратилась без славы и без успеха, а Риенци удовлетворял свою жажду мщения тем, что рисовал своих врагов головами вниз, и тем, что утопил двух собак (по меньшей мере следовало бы утопить двух медведей), изображавших в его мнении род Орсини. Убедившиеся в неспособности трибуна, мятежники стали вести военные действия с большей энергией; следуя совету своих тайных доброжелателей, бароны попытались овладеть Римом силой или врасплох, имея под своим начальством четыре тысячи пехотинцев и тысячу шестьсот всадников. Город приготовился к обороне; набатный колокол звонил в течение всей ночи; городские ворота частью бдительно охранялись, частью растворялись перед неприятелем; но после некоторых колебаний мятежники подали сигнал к отступлению. Два первых неприятельских отряда прошли вдоль городских стен; но когда шедшие в арьергарде аристократы увидели отворенные ворота, они увлеклись опрометчивой храбростью и после первой удачной стычки были разбиты и безжалостно умерщвлены толпами римского населения. Там погиб младший Стефан Колонна — тот высокой души человек, от которого Петрарка ожидал восстановления Италии; прежде или после Стефана Колонна погибли: его храбрый и юный сын Иоанн, его брат Петр, которому пришлось расстаться со спокойной жизнью и с почестями церковного сановника, его незаконнорожденный племянник и два других незаконнорожденных представителя рода Колонна; а число семи корон Святого Духа — как их называл Риенци — было дополнено агонией старца, который был главой рода Колонна и пережил его надежды и его счастливые времена. Чтоб воодушевить свои войска, трибун распустил слух, будто св. Мартин и папа Бонифаций явились к нему и предсказали победу; по крайней мере, во время преследования неприятеля он выказал геройское мужество, но он позабыл, что древние римляне питали отвращение к триумфам, которые доставляются междоусобными войнами. Победитель вступил в Капитолий, положил на алтарь свою корону и свой скипетр и не без некоторого основания похвастался тем, что отрезал такое ухо, которого не были в состоянии отрезать ни папа, ни император. Из низкой и неумолимой мстительности он отказал убитым в похоронных почестях и грозил, что положит трупы Колонна рядом с трупами самых низких преступников; но убитых в тайне похоронили принадлежавшие к их роду монахини. Народ разделял скорбь этих монахинь, сожалел о своей собственной ярости и с отвращением взирал на непристойную радость Риенци, посетившего то место, на котором пали эти знатные жертвы. На этом роковом месте он возложил на своего сына почетные отличия рыцарского звания, а эта церемония закончилась тем, что каждый из его конных телохранителей слегка прикоснулся рукой до нового рыцаря, и тем, что этот рыцарь совершил смешное и бесчеловечное омовение в луже, окрашенной кровью патрициев. Непродолжительная проволочка была бы спасением для Колонна, так как прошел только один месяц между триумфом Риенци и его изгнанием из Рима. Возгордившись победой, он утратил и последние остатки своих гражданских доблестей, не приобретя репутации искусного полководца. В городе образовалась смелая и энергичная оппозиция, и, когда трибун предложил на публичном совещании наложить новые подати и организовать управление Перуджии, тридцать девять членов подали голоса против предложенных им постановлений, протестовали против оскорбительного обвинения в измене и подкупе и принудили трибуна прибегнуть к насильственным мерам, которые доказали, что хотя чернь и была на его стороне, он уже лишился поддержки самых почтенных граждан. Папа и члены священной коллегии никогда не были ослеплены его благовидными заявлениями; они были основательно оскорблены наглостью его поведения; в Италию был послан кардинал-легат, который, после бесплодных переговоров и двух личных свиданий с Риенци, обнародовал буллу об отлучении трибуна от церкви; эта булла отрешала Риенци от должности и клеймила его обвинениями в мятеже, в святотатстве и в ереси.

Оставшиеся в живых римские бароны были до того унижены, что не смели выходить из повиновения; их интересы и их желание отомстить за себя заставили их принять сторону церкви; но так как они не могли позабыть, какая участь постигла Колонна, то они предоставили одному авантюристу и опасность и честь государственного переворота. Иоанн Пи-пин, владевший в Неапольском королевстве графством Минорбино, был осужден за свои преступления или за свое богатство на пожизненное тюремное заключение, а ходатайствовавший об его освобождении Петрарка косвенным образом содействовал гибели своего друга. Владетель графства Минорбино пробрался в Рим во главе ста пятидесяти солдат, окружил баррикадами квартал, принадлежавший Колонна, и нашел, что исполнение его замысла так же легко, как оно, по-видимому, было невозможно. С первого момента тревоги колокол Капитолия не переставал звонить; но вместо того чтоб собраться по хорошо знакомому зову, народ безмолвствовал и не двигался с места, а малодушный Риенци, вздыхая и проливая слезы при виде такой неблагодарности, отказался от управления и покинул дворец.

Не обнажая своего меча, граф Пипин восстановил владычество аристократии и церкви; было приступлено к избранию трех сенаторов, между которыми первое место занял легат, а его двое товарищей были выбраны между представителями двух соперничавших родов Колонна и Орсини. Постановления трибуна были отменены, и сам он был лишен покровительства законов; но его имя еще внушало такой страх, что бароны три дня не решались войти в город, а Риенци пробыл немного дольше месяца в замке св. Ангела, откуда спокойно удалился, тщетно попытавшись воодушевить римлян прежней преданностью и прежним мужеством. Их мечты о свободе и о владычестве исчезли; они так упали духом, что были готовы подчиниться рабству, лишь бы только оно смягчалось внутренним спокойствием и порядком, и едва ли обратили внимание на то, что новые сенаторы получили свои полномочия от папского правительства и что переустройство республики было поручено четырем кардиналам, облеченным диктаторской властью. Рим снова сделался свидетелем кровавых распрей между баронами, ненавидевшими друг друга и презиравшими народные общины; их крепости то заново строились в городе и в окрестностях, то подвергались разрушению, а мирные граждане, точно стадо баранов (говорит флорентийский историк), пожирались этими жадными волками. Но когда гордость и корыстолюбие баронов истощили терпение римлян, община Девы Марии вступилась за республику или отомстила за нее; из Капитолия снова раздался звон колокола; собравшимися с оружием в руках аристократами овладел страх в присутствии безоружной народной толпы, и один из двух сенаторов — Колонна — спасся, выскочив из дворца в окно, а другой — Орсини — был побит каменьями у подножия алтаря. Опасную должность трибуна занимали один вслед за другим два плебея: Черрони и Барончелли. Кроткий нрав Черрони не соответствовал требованиям того времени; после слабой борьбы он удалился в сельское уединение с прекрасной репутацией и с честно приобретенным состоянием. Барончелли, у которого не было ни красноречия, ни гениальной даровитости, отличался энергичным характером; он выражался языком патриота и шел по стопам тиранов; его недоверие было смертным приговором, а его собственная смерть была возмездием за его жестокости. Среди общественных бедствий римляне позабыли о преступлениях Риенци и стали сожалеть о спокойствии и благоденствии, которыми наслаждались при добром порядке.

После семилетнего изгнания первый освободитель Рима был возвращен своему отечеству. Он бежал из замка св. Ангела, переодевшись монахом или пилигримом, искал в Неаполе дружбы венгерского короля, старался расшевелить честолюбие в каждом смелом авантюристе, с которым ему случалось встречаться, смешивался в Риме с приходившими на юбилей пилигримами, скрывался среди живших в Аппенинских горах пустынников и бродил по городам Италии, Германии и Богемии. Его никто не узнавал, но его имя еще наводило страх, а тревожная заботливость авиньонского двора свидетельствовала о его личных достоинствах и даже преувеличивала их. Император Карл Четвертый принял в аудиенции одного чужеземца, который откровенно назвался трибуном Римской республики и удивил собравшихся послов и принцев красноречием патриота и химерическими мечтами пророка, предсказывавшего падение тирании и царствие Святого Духа. Риенци обманулся в своих ожиданиях, назвав себя по имени, и вскоре после того лишился свободы; но он держал себя независимо и с достоинством и добровольно подчинился приказаниям первосвященника. Дружба, которую питал к нему Петрарка охладела вследствие его недостойного поведения; но страдания и личное присутствие прежнего друга снова возбудили в сердце поэта сострадание и Петрарка стал смело нападать на тот век, в котором избавитель Рима был отдан римским императором в руки римского епископа. Бывшего трибуна перевезли из Праги в Авиньон без торопливости, но под сильным конвоем; его въезд в Авиньон был въездом преступника; в тюрьме его приковали цепью за ногу, и четырем кардиналам было поручено расследовать его виновность в ереси и в мятеже. Но его процесс и его наказание обратили бы общее внимание на такие вопросы, которые было более благоразумно оставлять под покровом таинственности, — на светское верховенство пап, на их обязанность жить в Риме, на гражданские и религиозные привилегии римского духовенства и римского народа. Царствовавший в ту пору папа был вполне достоин имени Clement (Милосердный): странные превратности судьбы и душевное величие пленника возбудили в нем сострадание и уважение, и он, по мнению Петрарки, уважил в лице героя название и священный характер поэта. Тюремное заключение сделалось менее тягостным для Риенци, и после того как ему позволили пользоваться книгами, он стал искать в тщательном изучении Ливия и Библии объяснения причины своих несчастий и утешения.

Восшествие Иннокентия Шестого на папский престол оживило Риенци новыми надеждами на получение свободы и на возвращение в Рим, так как авиньонское правительство пришло к убеждению, что только этот мятежник был способен положить конец господствовавшей в метрополии анархии и ввести там порядок. От Риенци потребовали положительных изъявлений преданности и затем его отправили в Италию с титулом сенатора; но тем временем Барончелли умер и возложенная на Риенци миссия оказалась бесцельной, а папский легат, кардинал Альборнос, который был очень искусным политиком, неохотно дозволил Риенци предпринять эту опасную попытку и не оказал ему никакого содействия. Прием, оказанный Риенци, вполне соответствовал его желаниям; день его въезда в Рим был днем публичного празднества, а благодаря его красноречию и его влиянию были снова введены законы доброго порядка. Но его собственные пороки и пороки римского населения скоро затмили этот минутный солнечный блеск; в то время как Риенци жил в Капитолии, ему нередко приходилось с сожалением вспоминать о его авиньонской тюрьме, и после четырехмесячного владычества он был убит во время смуты, возбужденной римскими баронами. Он, как рассказывали, приучился к невоздержанности и к жестокосердию в обществе германцев и богемцев; несчастье охладило его энтузиазм, не укрепив его рассудка или его хороших наклонностей, и холодное бессилие недоверия и отчаяния заменило прежние юношеские надежды и ту пылкую самоуверенность, которая служит залогом для успеха. В качестве трибуна Риенци царствовал с неограниченной властью по выбору самих римлян и пользовался их безграничной преданностью, а в качестве сенатора он был раболепным министром иностранного правительства, и между тем как он внушал недоверие народу, он не находил никакой поддержки со стороны монарха. Легат Альборнос, по-видимому желавший его гибели, упорно отказывал ему в помощи людьми и деньгами; в качестве верноподданного Риенци уже не мог пользоваться церковными доходами, а лишь только он задумал обложить римлян налогами, он вызвал жалобы и мятеж. Даже его правосудие навлекало на себя обвинения или упреки в лицеприятии и в жестокосердии; своей зависти он принес в жертву самого добродетельного из римских граждан, а подвергая смертной казни одного разбойника, оказавшего ему денежную помощь, он вовсе позабыл или слишком хорошо помнил обязанности должника. Междоусобная война истощила и его денежные средства, и терпение римлян; Колонна заперлись в Палестрине и не прекращали борьбы, а его наемники скоро стали презирать вождя, который по невежеству или из трусости завидовал заслугам своих подчиненных. И жизнь, и смерть Риенци представляют странную смесь геройства с трусостью. Когда рассвирепевшая народная толпа окружила Капитолий и когда Риенци был покинут и своими гражданскими чиновниками, и своими подчиненными военного звания, он неустрашимо развернул знамя свободы, вышел на балкон, постарался расшевелить своей красноречивой речью страсти римлян и доказывал им, что его собственное возвышение или падение будет возвышением или падением республики. Град проклятий и каменьев прервал его речь, а когда стрела пронзила его руку, он впал в позорное отчаяние и, обливаясь слезами, удалился во внутренние комнаты, откуда через окно спустился по простыне во двор, находившийся перед тюрьмой. Он утратил всякую надежду на чью-либо помощь, а толпа держала его в осаде до вечера; ворота Капитолия были наконец разрушены ударами топора и при помощи огня, а в то время как переодевшийся плебеем сенатор пытался спастись бегством, его задержали и потащили на ту самую дворцовую терассу, на которой он произносил свои смертные приговоры и на которой казнили по его приказанию осужденных. В течение целого часа он молча и неподвижно стоял среди толпы полунагим и полумертвым; ярость этой толпы уступила место любопытству и удивлению; в душе народа еще не совершенно угасли уважение и сострадание к бывшему трибуну, и эти чувства, быть может, одержали бы верх, если бы один смелый убийца не вонзил свой меч в грудь Риенци, который упал без чувств от первого удара; бессильная мстительность его врагов покрыла его труп множеством ран; тело сенатора было оставлено на произвол собак, евреев и пламени. Дело потомства — взвесить добродетели и пороки этого необыкновенного человека, но в длинный период анархии и рабства имя Риенци нередко превозносилось как имя избавителя отечества и последнего из римских патриотов.

Первым и самым благородным желанием Петрарки было восстановление свободной республики; но после изгнания и смерти его плебейского героя он обратил свои взоры от трибуна на императора римлян. Капитолий еще был запятнан кровью Риенци, когда Карл Четвертый перешел через Альпы, для того чтоб короноваться королем Италии и императором. Во время его проезда через Милан его посетил поэт-лауреат, которому он отплатил за лесть такой же лестью; он принял от поэта медаль с изображением Августа и, не улыбнувшись, обещал идти по стопам основателя римской монархии. Неправильное применение древних названий и принципов было для Петрарки источником надежд и разочарований; однако он не мог не заметить, что настали иные времена, что люди изменились и что не было ни малейшего сходства между первыми цезарями и тем богемским принцем, который был избран по милости духовенства номинальным главой германской аристократии. Вместо того чтоб возвратить Риму его величие и его провинции, этот принц обязался, по тайному договору с папой, удалиться из города в самый день своего коронования, а поэт-патриот преследовал его в этом позорном отступлении своими упреками.

После утраты всяких надежд на восстановление свободы и владычества Петрарка увлекся третьим, более скромным, желанием примирить пастыря с паствой и переселить римского епископа в его старинную и специально ему принадлежавшую епархию. С пылкостью юноши и с авторитетом старца Петрарка обращался со своими увещаниями к пяти царствовавшим один вслед за другим папам, и его красноречие всегда одушевлялось энтузиазмом искреннего убеждения и ничем не стеснявшейся свободой слова. Будучи сыном флорентийского гражданина, он всегда предпочитал страну, где родился, той стране, в которой воспитывался, и Италия была в его глазах царицей и садом всего мира. Несмотря на свои внутренние раздоры, Италия, бесспорно, стояла выше Франции по своим искусствам и по своей учености, по своему богатству и по своей образованности; но разница между двумя странами едва ли была так велика, чтоб давать Петрарке право называть варварскими безразлично все страны, лежащие на той стороне Альп. Авиньон — этот мистический Вавилон, эта помойная яма пороков и разврата — был предметом его ненависти и презрения; но он позабывал, что эти позорные пороки не были продуктами местной почвы и что, где бы ни жил папа, они будут составлять принадлежность могущества и пышности папского правительства. Он соглашался с тем, что преемник св. Петра был епископом всемирной церкви; но он присовокуплял, что апостол утвердил свой несокрушимый престол не на берегах Роны, а на берегах Тибра, и что все христианские города наслаждались личным присутствием своих епископов, только метрополия христианского мира оставалась одинокой и покинутой. Со времени перенесения папской резиденции в Авиньон священные здания Латерана и Ватикана, их алтари и их святые впали в бедность и пришли в упадок, и Петрарка нередко изображал Рим под видом неутешной матроны — точно будто можно приманить ветренного мужа описанием преклонного возраста и недугов его огорченной супруги. Но присутствие законного государя разогнало бы тучи, висевшие над семью холмами; вечная слава, благоденствие Рима и спокойствие Италии были бы наградой того папы, который осмелился бы решиться на такое благородное предприятие. Из пяти пап, к которым обращался Петрарка со своими увещаниями, первые трое — Иоанн Двадцать Второй, Бенедикт Двенадцатый и Климент Шестой — смотрели на оратора как на докучливого человека или забавлялись его смелыми выходками; но Урбан Пятый попытался совершить эту достопамятную перемену, а Григорий Одиннадцатый окончательно осуществил ее. Исполнение их замысла встретило очень важные и почти непреодолимые препятствия. Король Франции, заслуживший прозвище Мудрого, не хотел освободить пап от зависимости, на которую их обрекало пребывание внутри его владений; кардиналы, большей частью принадлежавшие к числу подданных этого короля, привыкли к языку, нравам и климату Авиньона, к своим великолепным дворцам, а главным образом — к бургундским винам. В их глазах итальянцы были чужеземцами или врагами, и они неохотно отплыли из Марселя, точно будто их продали в рабство или отправляли в ссылку к арабам. Урбан Пятый прожил три года в Ватикане в безопасности и почете; его святость охранялась двумя тысячами конных телохранителей, а король Кипрский, королева Неапольская и императоры восточный и западный благочестиво приветствовали восседавшего на кафедре св. Петра общего отца всех христиан. Но радость Петрарки и итальянцев скоро перешла в скорбь и в негодование. Урбана побудили возвратиться во Францию какие-то общественные или личные интересы, его собственное желание и, быть может, просьбы кардиналов, так что следующее избрание папы обошлось без тиранического патриотизма римлян. Тогда за них вступились небесные силы: святая пилигримка, шведская принцесса Бригитта не одобрила возвращения папы во Францию и предсказала смерть Урбана Пятого; св. Катерина Сиеннская, которая была супругой Христа и посланницей флорентийцев, поощряла Григория Одиннадцатого к переселению в Рим, и хотя сами папы умели с большим мастерством употреблять во зло человеческое легковерие, они, по-видимому, поверили этим женским бредням. Впрочем, для небесных внушений служили поддержкой и некоторые мирские соображения. Авиньонская резиденция подверглась неприятельскому нападению и насилиям: один герой, имевший под своим начальством тридцать тысяч грабителей, принудил Христова наместника и священную коллегию уплатить ему выкуп и отпустить ему грехи, а правило французских воинов щадить народ и обирать церковь было новой ересью самого опасного свойства. Между тем как эти насилия вытесняли папу из Авиньона, его настоятельно звали к себе римляне. Сенат и народ признавали его своим законным государем и клали к его стопам ключи от городских ворот, от мостов и от крепостей — по меньшей мере тех, которые находились в городском квартале, лежавшем на той стороне Тибра. Но это вероноподданническое приглашение сопровождалось заявлением, что римляне не могут долее выносить позора и общественных бедствий, причиняемых его отсутствием, и что его упорство заставит их воспользоваться их старинным правом избирать пап. Они обратились к жившему на горе Кассино аббату с вопросом, примет ли он от духовенства и от народа тройную корону, на что почтенный аббат отвечал: “Я римский гражданин и мой первый долг — исполнять волю моего отечества.”

Если на всякую преждевременную смерть смотреть с точки зрения суеверов и если оценивать каждое задуманное предприятие по его последствиям, то пришлось бы заключить, что Небеса были недовольны такой переменой, которая с виду была и разумна, и уместна. Григорий Одиннадцатый прожил после своего возвращения в Ватикан не более четырнадцати месяцев, а вслед за его смертью возник на Западе великий раскол, раздиравший латинскую церковь в течение более сорока лет. Священная коллегия состояла в то время из двадцати двух кардиналов — из тех шести, которые остались в Авиньоне, из одиннадцати французов, одного испанца и четырех итальянцев, вступивших в конклав с соблюдением обычных формальностей. В ту пору еще не было установлено то правило, что только из среды кардиналов можно выбирать папу, и конклав единогласно выбрал неапольского подданного, состоявшего архиепископом в Бари и славившегося своим религиозным рвением и ученостью; новый папа вступил на престол св. Петра под именем Урбана Шестого, а члены конклава утверждали в своем окружном послании, что это избрание совершилось свободно и правильно и что их выбор был, по обыкновению, внушен Святым Духом. Обряды поклонения новому папе, его возведения на престол и коронования были совершены по установленному порядку; его светской власти подчинились Рим и Авиньон, а его церковное верховенство было признано всем латинским миром. В течение нескольких недель кардиналы окружали своего нового повелителя с самыми искренними выражениями любви и преданности, пока летняя жара не доставила им благовидного предлога для выезда из Рима. Но лишь только они собрались в Ананьи и в Фунди, где были вполне уверены в своей личной безопасности, они сбросили с себя маску, сознались в своем притворстве и лицемерии, отлучили римского вероотступника и антихриста от церкви, выбрали в папы Роберта Женевского под именем Климента Седьмого и объявили всем народам, что этот папа — настоящий и законный наместник Христа. Они утверждали, что их первый выбор был недобровольный и незаконный, так как был им внушен страхом смерти и угрозами римлян, а основательность этих жалоб сама по себе весьма правдоподобна и, сверх того, подтверждается некоторыми фактами. Выбор папы зависел от двенадцати французских кардиналов, располагавших в конклаве более двух третей голосов, и как бы ни была сильна их взаимная зависть, едва ли можно допустить, чтоб они пожертвовали своими правами и своими интересами в пользу иностранца, который никогда не согласился бы перенести свою резиденцию в их отечество. В разнохарактерных и нередко противоречивых рассказах современников можно найти более или менее ясные указания на насилия со стороны римского населения; но самоуправство отвыкших от повиновения римлян было вызвано сознанием их прав и опасением, что папа снова переселится в Авиньон. Тридцать тысяч вооруженных мятежников окружили конклав и своим шумом навели страх на кардиналов; с колоколен Капитолия и храма св. Петра они ударили в набат и оглашали воздух криками: “Смерть или итальянского папу!”; двенадцать знаменных дворян или начальников городских кварталов повторили ту же угрозу в форме спасительного совета; были сделаны некоторые приготовления, чтоб сжечь упорствовавших кардиналов, и если бы эти кардиналы выбрали в папы какого-нибудь подданного заальпийских монархов, то они, по всему вероятию, не вышли бы живыми из Ватикана. Тот же внешний гнет принудил их скрывать их внутренние убеждения от римлян и от всего мира; гордость и жестокосердие Урбана грозили им еще более страшной опасностью: они скоро убедились, что выбрали в папы тирана, способного прогуливаться по саду и читать требник, в то время как до его слуха долетали из ближней комнаты стоны шести кардиналов, которых подвергали пытке. Его непоколебимое религиозное рвение, громко порицавшее их роскошь и пороки, принудило бы их не отлучаться из Рима и исполнять их обязанности, а если бы он не отложил своего намерения назначить в священную коллегию новых членов, французские кардиналы оказались бы в меньшинстве и были бы совершенно бессильны.

По этим причинам и в надежде снова переселиться за Альпы они опрометчиво нарушили внутреннее спокойствие и единство церкви, а в католических школах и до сих пор ведутся споры о том, которое из двух избраний должно считаться законным. Решение, на котором остановились французский двор и французское духовенство, было внушено не столько национальными интересами, сколько национальным тщеславием. Следуя их примеру и подчиняясь их авторитету, Савойя, Сицилия, Кипр, Арагон, Кастилия, Наварра и Шотландия приняли сторону Климента VII, а после его смерти — сторону Бенедикта Тринадцатого. Рим, главные итальянские государства, Германия, Португалия, Англия, Нидерланды и северные государства признали правильным более раннее избрание Урбана Шестого, преемниками которого были Бонифаций Девятый, Иннокентий Седьмой и Григорий Двенадцатый.

С берегов Тибра и с берегов Роны два первосвященника вступили между собой в борьбу при помощи пера и меча; общественный порядок, как гражданский, так и церковный, пришел в расстройство, и эти бедствия пришлось выносить самим римлянам, которые считались их главными виновниками. Они тщетно льстили себя надеждой, что их город будет средоточием церковной монархии и что для их бедности послужат облегчением дань и приношения верующих; но раскол Франции и Испании направил поток прибыльного благочестия в другую сторону, а за эту потерю не могли вознаградить римлян два юбилея, праздновавшиеся в течение десяти лет. Вызванная расколом борьба, нападения внешних врагов и народные смуты нередко принуждали Урбана Шестого и его трех преемников удаляться из Ватикана. Колонна и Орсини все еще занимались своими пагубными распрями; римские знаменные дворяне отстаивали привилегии республики и употребляли их во зло; наместники Христа набирали войско и казнили этих мятежников виселицей, мечем и кинжалом, а во время одного дружеского совещания одиннадцать народных депутатов были изменнически умерщвлены и выброшены на улицу. Со времен нашествия Роберта Нормандского римляне предавались своим домашним распрям без опасного вмешательства иноземцев. Но во время созданной расколом неурядицы честолюбивый сосед римлян, неа-польский король Владислав поддерживал то папу, то римское население, попеременно изменяя и тому, и другому. Папа назначил его гонфалонъером (хоругвеносцем), или генералом католической церкви, а народ отстаивал свое право избирать своих должностных лиц. Осаждая Рим и с сухого пути, и со стороны моря, Владислав три раза вступал в город варварским завоевателем, осквернял алтари, насиловал девушек, грабил торговцев, говел в храме св. Петра и оставил гарнизон в замке св. Ангела. Его военные предприятия не всегда были успешны, и однажды он был обязан трехдневной проволочке тем, что сохранил свою жизнь и свою корону; но Владислав, в свою очередь, одерживал верх и только его преждевременная смерть спасла метрополию и церковную область от честолюбивого завоевателя, присвоившего себе титул или, по меньшей мере, права римского короля.