Чтение онлайн

– Если эти свиньи пытались обвинить ее в смерти Питера Тайера, у нее просто не было другого выхода.

– Может, она просто уехала домой? – предположил Боб.

– Нет, – возразил худощавый юнец. – Тогда полиция не искала бы ее здесь.

– Что до меня, – сказала Мэри, – то я надеюсь, что они никогда ее не найдут. – Она встала. – Пойду послушаю, как Бертрам будет нудить о средневековой культуре. Если он еще съязвит по поводу ведьм, будто они были просто истеричками, как бы они не напали на него после занятий.

Она перекинула ремень сумки через левое плечо и вышла Другие придвинулись теснее к центральному столику и стали оживленно обсуждать гомо– и гетеросексуальные отношения. Бедный Боб отстаивал последние, но похоже было, что у него нет шансов практически применить свои убеждения. Худощавый энергично защищал лесбиянство. Я слушала в изумлении. У студентов колледжа такие разнообразные взгляды.

В четыре часа парень за стойкой объявил, что он закрывает кафе. Студенты стали собирать книги. Трое, которых я слушала, еще несколько минут продолжали дискуссию, пока парень за стойкой не окликнул их опять:

– Эй вы, мне пора уходить.

Они нехотя подняли сумки и направились к лестнице. Я отбросила свой бумажный стакан и медленно последовала за ними. На самом верху лестницы я притронулась к руке рыжей студентки. Она остановилась и посмотрела на меня с дружеской непосредственностью.

– Я слышала, вы упоминали объединение университетских женщин, – сказала я. – Вы не могли бы сказать, где они собираются?

– Вы новичок? – спросила она.

– Нет, я старая студентка, но хотела бы этим летом провести здесь некоторое время, – ответила я, не слишком отклоняясь от истины.

– У нас есть комната в одном из тех старых домов, которые перешли в собственность университета. Объединение собирается там по вторникам, вечерами; в остальное же время недели там проводится другая деятельность.

Я спросила ее, есть ли у них какой-то особый женский центр. Оказалось, да, правда, не очень большой, но в мое время не было вообще никакого: в те времена даже радикально настроенные студентки считали борьбу за эмансипацию женщин не более чем грязной болтовней. Но сейчас у них был консультационный медицинский пункт, группа самозащиты, танцевальная группа и объединение университетских женщин.

Мы шли по университетскому двору к Мидуэю, где стояла моя машина. Я предложила подбросить ее домой, и она легко вскочила на переднее сиденье, энергично, хотя и простодушно, рассуждая об угнетении женщин. Она поинтересовалась, чем я занимаюсь.

Я ответила, что занимаюсь нештатной работой, главным образом для корпораций. Я ожидала дальнейших вопросов, но она вполне удовлетворилась сказанным, только спросила, фотографирую ли я. Очевидно, она решила, что я независимая журналистка. Я не решилась сказать ей правду, опасаясь, что она разболтает то, что я скажу, всем членам объединения и я уже не смогу ничего выяснить об Аните. Но и лгать я боялась, ибо, если правда каким-нибудь образом выплывет наружу, эти молодые радикалки отнесутся ко мне более чем враждебно. Поэтому я ответила, нет, не фотографирую, и спросила, фотографирует ли она сама. Она еще весело болтала, когда мы подъехали к ее дому.

– Я Гейл Шугармэн, – представилась она, неуклюже вылезая из машины.

– Всего доброго, Гейл, – вежливо простилась я. – Я Ви.Ай. Варшавски.

– Ви? – воскликнула она. – Какое странное имя! Уж не африканское ли оно?

– Нет, – серьезно ответила я, – итальянское.

Отъезжая, я наблюдала за ней в зеркало заднего вида: она поднималась на крыльцо своего дома. После общения с ней я чувствовала себя просто старухой. Даже и в двадцать лет у меня не было такого простодушия, непринужденности и дружелюбия; и сейчас меня не покидало ощущение циничности и замкнутости. Честно признаться, мне было совестно, что я обманула ее.

Лейк-Шор-Драйв – некое подобие большой канавы – как раз ремонтировалась. Открыты были только два переулка, ведущие на север, представляющие собой нечто вроде раздвоенной пробки, растянувшейся на много миль. Я решила свернуть на скоростную дорогу, на запад, а затем выехать на Кеннеди, которая шла по промышленному северному району к аэропорту. Был час пик, к тому же еще масса людей стремилась выбраться из города в этот душный пятничный вечер. Понадобилось больше часа, чтобы я достигла улицы Белмонт и проехала пятнадцать кварталов к востоку, добравшись наконец до своей квартиры. К этому времени у меня осталось лишь одно-единственное желание: напиться холодной воды и принять долгий успокаивающий душ.

Я не заметила, чтобы кто-нибудь поднимался за мной по лестнице, но когда я повернула ключ в замке, на мое плечо опустилась чья-то рука. На меня уже нападали сзади в этом коридоре. Инстинктивно развернувшись, я нанесла резкий удар ногой по бедру нападающего. Он охнул и попятился назад, но тут же хотел ответить мне ударом в лицо. Я уклонилась и приняла удар на левое плечо. Хоть мне и удалось ослабить силу удара, тем не менее он отбросил меня назад.

Это был приземистый, коренастый человек в плохо пошитом клетчатом пиджаке. Он тяжело отдувался, и это меня порадовало, ибо означало, что он в плохой форме, что увеличивало мои шансы. Я ждала, будет ли он продолжать нападение, или убежит. Но он не сделал ни того, ни другого, а просто вытащил пистолет. Я замерла на месте.

– Если ты хочешь ограбить меня, у меня всего тринадцать долларов в кошельке. Стоит ли убивать за такую сумму?

– Твои деньги меня не интересуют. Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

– И куда же?

– Узнаешь, когда приедем. – Он помахал пистолетом, а другой рукой сделал знак, чтобы я спустилась по лестнице.

– Никак не могу понять, почему так хорошо оплачиваемые бандиты одеваются так нескладно, – съязвила я. – Пиджак не налезает, рубашка не заткнута в брюки – да у тебя просто вид оборванца. Вот если бы ты был полицейский, я могла бы тебя понять – они...

– Не хватало еще, чтобы какая-нибудь стерва указывала мне, как одеваться, – заревел он как бык, схватил мою руку и изо всех сил потащил меня вниз по лестнице. Но он держался слишком, близко от меня. Я смогла повернуться и ударила его рукой по кисти с пистолетом. Он отпустил меня, но не выронил пистолет. Я сделала полуоборот, так что мой правый локоть оказался у него под мышкой, и, превратив мой правый кулак и предплечье в некое подобие клина, ударом левой руки с открытой ладонью вогнала его точно, как и рассчитывала, между пятым и шестым ребрами. Послышался приятный – для моего слуха – хруст. Завопив, он уронил пистолет. Я попыталась его схватить, но он наступил на мою руку. Я ударила его головой в живот, и он отпустил меня. Но я потеряла равновесие и села на ступеньку. За моей спиной на лестнице слышались чьи-то шаги, и, прежде чем оглянуться, я отбросила пистолет ногой.

Я надеялась, что это какой-нибудь сосед, привлеченный шумом, но это был его напарник, так же неряшливо одетый, но более крупный. Он увидел, что его приятель, постанывая, стоит около стены, и бросился на меня. Мы покатились, и я уперлась обеими руками ему под подбородок, закидывая голову назад; он отпустил меня, но вмазал мне по правой стороне головы. Этот удар отдался болью по всей моей спине, но я не сдалась. Скатившись вниз, я вскочила спиной к стене. Чтобы не дать ему времени вытащить пистолет, я ухватилась руками за край панели для опоры и ударила его обеими ногами в грудь. Он потерял равновесие, рухнул, но я упала на него. Он едва не свернул мне челюсть, но я успела уклониться. Он был, разумеется, сильнее, но я в лучшей форме и проворнее, и, вскочив первая на ноги, я изо всех сил ударила его в левую почку. Он весь съежился, и я хотела повторить этот удар, но к этому времени его партнер оправился достаточно, чтобы схватить револьвер и ударить меня им под левое ухо. В тот же миг я лягнула его обеими ногами, а сама стремительно покатилась вниз по лестнице, не забывая, однако, что я должна катиться, а не падать как попало.