Чтение онлайн

Они - рабы имен. Составь себе лишь имя,

И ползать пред тобой любой из них готов.

Кого здесь могут заботить доказательства задач алгебры, альмукабалы? Омару незачем стало жить в Нишапуре. Нечего делать, не с кем говорить. И без того малообщительный, он отвернулся от всех.

Его неудержимо клонило в сон, он молчал, молчал - да и задремал под нудные речи, давно набившие оскомину.

К тому же Омар голодал и мечтал на этих пустых собраниях когда-нибудь съесть целую лепешку и выпить целый кувшин молока, - сам, один, ни с кем не делясь. Целую лепешку! Он обносился, новой одежды не на что купить, - так и сидел в кругу богословов в чуть ли не рваном халате, в драных сандалиях. Не очень-то разговоришься, верно? Сказано: хоть и рот кривой, пусть говорит богач.

Притворяются, что ли, они дураками, чтоб угодить власть имущим, или в самом деле дураки? Так у него на всю жизнь и осталось: он сразу терялся, глупел, мысли разбегались - и Омар смущенно умолкал, когда при нем начинали изрекать с умным видом нечто прописное, само собою понятное. Или, что хуже, утверждать заведомую чепуху.

Поневоле тут скажешь:

О мудрец! Если тот или этот дурак

Называет рассветом полуночный мрак, -

Притворись дураком и не спорь с дураками:

Каждый, кто не дурак, - вольнодумец и враг.

И вообще он никогда не отличался многословием. Кто пытлив, тот не болтлив. Шейх Назир как-то сказал:

– Я молчалив от природной застенчивости. Ты, наверное, тоже. И молчаливость эту усугубляет у нас обстоятельность: нам не хватает быстроты, остроты и находчивости иных завзятых краснобаев, - прежде чем слово сказать, мы должны его не спеша, основательно обдумать.

– Да, я тугодум, - вздохнул Омар.

– То есть, по своему душевному складу ты писатель, а не вития.

...Упорное молчание Хайяма на сборищах богословов насторожило недоверчивых старцев. И поспешный отъезд Шейха Назира оставил тень на его ученике. И к тому же напрасно Омар полагал, что никто не знает, чем занимались, о чем говорили они с наставником. Кто-то когда-то их случайно услышал (или, скорее, подслушал) и теперь счел важнейшим долгом своим донести на него; с переменой состава учителей изменились ученики: одни разбежались, другие, оставшись, воспылали почтением к истинной вере. Им уже не до тайных пирушек.

С ним перестали разговаривать, отвечать на его приветствия. И кончилось тем, что однажды в сумерках мимо его головы пролетел тяжелый кирпич, - мелькнул, ударился об ограду и разбился на куски. Чуть бы еще... и на куски разлетелась голова Хайяма.

Омара вызвали к старшему шейху-наставнику.

– Не обременяет ли, сын мой, тебя пребывание в стенах медресе?
– мягко спросил почтенный богослов.
– Да, тебя? Пребывание? В стенах медресе?

– Разве я плохо справляюсь с делом?
– встрепенулся молодой учитель.

– Юноша ты способный. Да, способный. Много знаешь. Много. Но пусть человек ничего не умеет, не знает и не хочет знать - это не грех. Не грех. Ты же сбиваешь с толку детей, сообщая им начатки естествознания. Это грех. Учи их корану: он ниспослан в объяснение всех вещей. Пусть человек не нарушает обычаев. Пусть он живет тихо, благопристойно, как все. Как все! Ничего не ищет и не теряет.

– Но тогда, - обозлился Омар, - почему вы именуете его человеком? Это слизень. Однако даже слизень куда-то ползет, чего-то ищет.

– Вижу, ты здесь не к месту, - сухо сказал богослов.

Конечно, не к месту! Хватит искушать судьбу. Пора собираться в дорогу. В любой день любой правоверный хам может ударом кирпича погасить звездный мир в твоей голове. Убьет и не дрогнет, не пожалеет! Наоборот. Будет считать, что совершил богоугодный подвиг. Только потому, что ты на него не похож. Потому, что ты, со всей своей необычностью, никак не укладываешься в его узком цыплячьем мозгу.

– Одумайся...

Старик-богослов с обычной отеческой мягкостью, - как будто не по его наущению сельджуки истребили в медресе ученых, - взялся было увещать заблудшего, дабы вернуть беднягу на путь истинной веры.

Но Омар даже слушать его не стал. Ярость трясла молодого поэта! В голове шумит, во рту пересохло, и совсем он забыл про такую вещь, как осторожность.

– К чему весь этот разговор! О люди! Не спросясь меня, меня зачали и произвели на белый свет. И, не спросясь, пичкают нынче всякой премудростью. Ну, ладно, в детстве, положим, меня надлежало учить читать, писать и считать. Но я уже взрослый! Теперь-то я уже сам умею видеть, понимать - и мыслить. Коран - в объяснение всех вещей... Хе! Попробуйте решить с его помощью хоть одно уравнение третьей степени. Нет уж! Я честно служил «истинной вере» - пока не узнал, что она ничего не может мне дать, ни уму моему, ни сердцу.

– Но, кроме ума и сердца...

– Есть желудок? Я о нем не забочусь. Брюхо, конечно, очень важный орган. Но сердце - выше брюха, пощупайте слева, а выше сердца - голова. Прощайте. И знайте: я и без ваших мектебов и медресе одолел бы арабскую азбуку, а нет, придумал бы свою.
– Омар поклонился, повернулся и двинулся к выходу.

– Ах, невоздержан ты на язык, невоздержан, - вздохнул сокрушенно настоятель.
– Так легко в наш век навлечь на себя ненависть тех, кто выше нас, и так нелегко заслужить их любовь.

– Обойдусь!
– резко сказал Омар у порога.

– Гаденыш! Я хотел тебе добра. Погибнешь, ах, погибнешь.

– Как можно, сидя на краю могилы и болтая в ней обеими ножками, пророчить чью-то гибель? Хлопочите о себе, почтенный шейх. Вы идите своим путем - я пойду своим.

– Изыди и сгинь, - проворчал ему вслед обескураженный вероучитель.

Ночь. Это кто, внезапно спугнув тишину, гремит у входа в мастерскую? Ночью орудуют воры. Но воры, делая свое дело, стараются шуметь как можно меньше. Это стража. Это миршаб, владыка ночи, с подручными.

Они, точно так же, как воры, боятся действовать днем. Они не могут, как люди, спокойно постучать в калитку. Им надо ее сломать. Конечно, этаким детинам нетрудно сломать ветхую калитку мирного дома, принадлежащего их земляку. Вот защитить в свое время от чужаков мощные, в железных бляхах-заклепках, ворота родного города они не сумели.

Их встретила мать.

– Где твой безбожный сын?
– накинулся на женщину «владыка ночи».

– Уехал.

– Куда?

– В Баге-Санг.

– Это где?