Чтение онлайн

– Каждую ночь она выручала... десять динаров. Выходит пятьсот.

– Ах, бедняжка!
– пожалел ее судья.
– Разве можно, - грозно обратился он к Омару, - так обижать несчастных женщин? Они, хоть и женщины, все-таки тоже божьи создания.

Омара будто дубиной по голове хватили, - той самой дубиной, которой вчера он пугал старика, пришедшего с кляузой. Он ничего не понимал. Нелепость обвинения вломилась в математически четкий строй его мыслей, точно камень, скатившийся с горы в круг мирно беседовавших в саду ученых. Вся логика рушилась.

И, растерявшись, он только беззвучно шевелил губам

– Что скажешь, ответчик?
– высокомерно вопросил судья.

«Ответчик!» Вот как. Не совершив никакого преступления, ты очень легко, по чьему-то навету, можешь с ходу угодить в ответчики. Это дурацкое слово взбесило Омара - и вместе с яростью к нему вернулась способность соображать.

– Я не знаю никакой Сорейи, - сказал он мрачно.

– Как не знаешь?
– взвизгнула Айше.
– Вот она.
– Старуха сорвала чадру с соседки, и Омар узнал... Ферузэ. Потрясенный, он впился в ее глаза, надеясь увидеть в них хоть намек на стыд, сожаление. Нет! В них он увидел укор. Укор ему, Омару, и сознание непоколебимой ее правоты.

– Это не Сорейя, - пробормотал он в замешательстве.
– Это Ферузэ.

– Какая Ферузэ! Все знают: она Сорейя. Не так ли, девушки?

Ряд серых сов в чадрах заурчал:

– Ур... Сур... я...

– Ну, пусть Сорейя, - вздохнул Омар.
– Все равно я ее не уводил. Она сама ко мне явилась.

– Где это видано, - возмутился судья Хусайн ибн Али ибн Микаль, - чтобы девица в шестнадцать лет сама явилась к пожилому одинокому мужчине?

Будто речь шла о честной и скромной крестьянской девушке, а не распутной девке из ночного заведения. Это суд или кукольное представление?

– Явилась.

– Нет, он ее увел!
– вскричала старуха Айше.
– У меня есть свидетели. Вот, пять моих девушек видели, как он схватил ее в переулке и затащил к себе во двор. Не верите им, спросите мужчин. Вот Абубекр, мой сторож и дворник. Вот Валид, мой сосед, башмачник. И тут же Исхак, водонос. И Масуд, погонщик ослов. Все люди почтенные, уважаемые в нашем квартале. Они не соврут.

– Вы тоже видели, мусульмане, как сей злоумышленник силой увел к себе девицу Сорейю?

– Да, да!
– загалдели дружно свидетели.
– Чуть руку ей, бедняжке, не вывихнул.

– Слышишь, злодей? Здесь четверо мужчин и шесть женщин, если не считать пострадавшей...

– Ее и нельзя считать женщиной, - зло заметил Омар.
– Это аллах знает что.

– Молчать! Показания двух женщин приравниваются, по нашему исламскому закону, к показанию одного мужчины. Значит, против тебя семь свидетелей. Столько же, сколько в небе планет, - блеснул он кстати глубиной своих знаний.

– Столько же, сколько смертных грехов, - поправил его Омар.

– Молчать! У тебя есть свидетели?

– Нет, - вздохнул Омар.
– Я сам свидетель.

– Ты - ответчик. Ты должен, - веско произнес судья, - возместить истице убыток, который она понесла, лишившись, по твоей вине, на пятьдесят дней своей лучшей, самой добычливой работницы.

– Работница!
– хмыкнул Омар.

– Оставь свои дурацкие ухмылки! Здесь не кабак.

– И жаль. Я бы сейчас с превеликим удовольствием хлебнул хорошего вина.

– Ячменной водки, - уязвила его Ферузэ-Сорейя.

– Вернусь домой, - усмехнулся Омар, - непременно выпью. Ячменная водка пророком не запрещена.

– Да?
– вскинул брови судья. И опустил блудливые очи, как бы сказав: «Учту».
– Тихо! Суд постановляет: житель Нишапура Абуль-Фатх Омар, сын Ибрахима, по прозвищу Хайям, что значит Палаточник, обязан не позже, чем завтра утром, уплатить жительнице того же города почтенной Айше...

– А у нее есть прозвище?
– полюбопытствовал Омар.
– Если нет, могу подсказать. На языке вертится.

– Тихо! Уплатить под расписку долг в размере пятьсот золотых динаров...

– Несправедливо!
– вскричал Омар.
– Старуха Айше со всем своим заведением не стоит и ста динаров.

– Тихо! Пятьсот золотых...

– Где я их возьму?!

– В противном случае, - важно изрек судья, - у ответчика будет изъят его дом.

А-а! Теперь-то Омару все стало понятно. Все подстроено. Против кого, как говорится, бог, против того и люди. Им нужен его дом, этим мошенникам? Его добротный, просторный дом с обширным двором и садом. Они знают: никто не заступится за опального поэта, его можно ограбить, ничем не рискуя.

Ну, что ж. И это мы стерпим - как-нибудь.

– Ах-ха-ха!
– тягуче зевал купец Музафар, только что вставший ото сна.

– Эх-хе-хе!
– уныло кряхтел Музафар, поглядывая сквозь алебастровую решетку окна на свой большой уютный двор, выложенный каменными плитами, с каменным просторным водоемом. На отсыревших плитах и неподвижной воде грудами скапливались осенние желтые листья. Может быть, ему виделись караванные тропы и перевалы занесенные снегом.

– Ох-хо-хо!
– вздыхал он тяжко, грея руки над жаровней.
– На какой срок?

– Ну, на год, - хмуро сказал Омар.

– Ух-ху-ху!..

Где он добудет денег через год, чтобы вернуть долг Музафару, опальный звездочет не думал. Самое главное сейчас - уплатить старухе Айше. А через год... мало ли что может случиться за это время. Омар вспомнил басню о чудаке, который взялся за двадцать лет обучить корану осла с царской конюшни. И получил задаток в десять тысяч динаров. «Что ты наделал?
– накинулась на него жена.
– Как ты выкрутишься, когда настанет срок?» - «Не бойся, супруга, - ответил он ей.
– Ешь, пей, отдыхай. За двадцать-то лет... или я умру, или царь умрет или осел околеет».

– Господи, помилуй!
– Музафар, скрестив, зябко спрятал руки под мышками и долго молчал, нахохлившись и что-то прикидывая в уме.
– Так уж быть!
– воскликнул он с отчаянием, будто бросаясь в замерзающий водоем во дворе.
– Я помню добро. Я... дам тебе пятьсот динаров. Но, понимаешь... эти деньги - на целый год... выпадут из оборота. И я потерплю на них большой убыток. Поэтому ты... укажешь в расписке, что взял у меня... восемьсот.

Ого! Одних ковров в этой роскошной гостиной - на восемьсот динаров. И утвари разной в нишах на столько же.

– Да, восемьсот. Иначе, прости, и фельса не получишь. Я, прости, торговый человек. И ты должен указать в расписке, что если в указанный срок не вернешь мне восемьсот динаров, я буду вправе отобрать твой дом...

Ах, этот дом!

– Хорошо, - кивнул Омар.
– Я согласен.

Он сам продаст проклятый дом! Если ничего иного не придумает. Все равно, похоже, отнимут. Отдаст за три-четыре тысячи, вернет долг Музафару и переберется в какую-нибудь лачугу на окраине...

К вечеру небо стало, как белый мрамор в дымчато-серых водах. Резкий ветер закрутил во дворе снежные вихри. Омар всегда, бывало, радовался первому снегу. Нынче нет. Ибо он не готов к зиме.