Чтение онлайн

В горнице никого не было. Здесь уже прибрали и вымыли, но в воздухе еще пахло табаком, пивом, водкой и множеством людей, сидевших несколько дней в тесноте и плясавших до поту. Ховард подошел к одному из окон и попытался было открыть его, но оно оказалось забитым. Впрочем, он это знал.

Погруженный в раздумье, он принялся расхаживать по половику — от окна к печке и обратно. Печка не топилась, в горнице было холодно, но он этого не замечал.

Наконец остановившись у окна, он устремил во двор взгляд — видящий и невидящий.

Начало смеркаться. Доярка вышла из хлева с последними ведрами молока. На кухне гремели чашками и котлами, но звуки эти доносились словно издалека. У сеновала Мартин покончил со своей работой, на дворе не видно было ни души.

На всем хуторе стояла удивительная тишина, как бывает, когда разъедутся гости. Тишина в доме, тишина на дворе, безлюдном и покинутом, таком большом и пустынном в сумерках.

Ветер опять немного усилился. Он проносился по двору, хватался за угол дома и тряс его, легко кружил прошлогоднюю листву, лежащую в канавах и у стен, танцуя с ней танец теней — поднимал легкие, бурые листья в воздух, вновь ронял их, закручивал воронкой, приспускал к земле, гнал по дороге, вновь ронял в канаву, снова поднимал в воздух… Может быть, листьям в этот миг казалось, что они живут. Когда ветер бросал сухую листву о стену дома, слышался сухой и мертвый шелест.

Тишина.

И вдруг старый тихий дом словно ожил.

Ветер ухватился за углы дома, затряс стены, тоненько запищал в холодной печке, зашептал что-то под дверью и в замочной скважине.

Слышался шорох, шепот.

Свадьба, праздник — все это осталось позади, вдруг отодвинулось далеко-далеко. Но воспоминания о них еще оставались в комнате — бледные и далекие призраки звуков, разговоров и смеха, тени звуков, подобные звону бубенцов давным-давно минувшего рождества.

Негромко поскрипывали половицы, тихо постанывал большой дом, приглушенно гудели стены, отзываясь на шаги Ховарда или отвечая порыву ветра, дом вздыхал, шептал: «Было, было. Что-то будет? Будет, будет…»

По комнате проносились тени, тени прошлого, тени будущего. Тени одиночества, пустоты, неизвестности — времени, которое минуло, и времени, которое настанет.

Тени отделялись от стен, старые тени, тени всех лет. Шепот — тихий, едва слышный…

Вот стоит человек у окна. Ховард. Ховард — кто это? Новый хозяин хутора. Хо-хо. Ховард. Новый хозяин хутора. А мы старые хозяева хутора. Мы живем в стенах, мы скрипим и ходим по дому, мы шуршим и шелестим в дверных щелях, мы — то, что было, и то, что будет. Новый хозяин хутора? Хо-хо-хо. Хо-хо-хо. Ты есть, а мы были, были, были, и мы будем, будем, будем. Скрип-скрип. Были, будем. Ховард. Кто такой Ховард? Хо-хо-хо. Были, будем. Были, будем…

Тени сгущались, росли. Появились новые. Ховард, ты помнишь меня? Да, мать, да, отец, помню. Да, да, Туне, помню.

Ты еще сердишься на меня, Туне?

Ха-ха-ха. Ха-ха-ха. Да, прошептал голос. Нет, прошептал голос. Потянуло холодом из незаткнутой щели в окне, жалобно засвистело под дверью. О да. О нет. Не знаю, не знаю.

Вздох, легкий, словно тень вздоха. Забыла тебя. Уже забыла. Забыла.

Ховард стоял у окна, спиной к комнате, спиной к теням, устремив на двор взгляд, — видящий и невидящий. Глядел на мертвую листву, плясавшую на дороге пляску теней.

Забыла тебя. Забыла.

Дверь открылась. Вошла Рённев.

— Что же ты, родной, стоишь в холодной комнате? Я убирала наверху и не знала, что ты вернулся, пока мне Мартин не сказал. Пойдем, поужинаешь.

Она подошла. Улыбнулась. Темные волосы ее показались ему еще темнее. Белые зубы — еще белее.

— Хорошо, что ты уже дома, — тихо сказала она.

Он обнял ее — живого человека, а не тень прошлого или будущего, и на него повеяло теплом.

Она засмеялась.

— Да ну тебя! Ты мне волосы растреплешь. Ну что ты! — Она шептала эти слова, отталкивая его и снова прижимаясь к нему. Высокая грудь, горячая кожа, частое дыхание… От губ ее шел аромат, чуть кисловатый и свежий, как от морошки на болоте в конце лета.

Она снова улыбнулась, потом улыбка сошла с лица, она запрокинула голову, и он почувствовал тяжесть ее тела в руках, мгновение — и она обвила его шею. Ховард, Ховард!

Она прошептала:

— Нет, нет, ты с ума сошел. Сюда войти могут! Нет, нет, нет, не надо… здесь…

Немного погодя она прошептала, словно стыдясь:

— Можно пойти наверх, в гостевую — туда никто не придет.

Рённев дышала спокойно и ровно: она спала. Ховард лежал рядом, сон не шел. За окном синел вечер.

Исчезли и пляска теней и шепот голосов в горнице. Он лежал и смотрел на Рённев, и спокойная сила, спокойная уверенность, словно песня, наполняли его. Новый голос говорил в нем — то ли стихи читал, то ли старую присказку.

Что сделано, то сделано, что случилось, то случилось. Ни другому, ни тебе время не остановить и вспять не повернуть. Если ты причинил зло, доставил горе, навлек позор — взвали этот груз на плечи и неси.

Ты пришел в чужое селение, к людям, которых ты не знаешь. Что ж, познакомься с ними. Ты женился и взял двор и землю и женщину, которой ты тоже не знаешь — пока. Но одно ясно: у нее над тобой больше власти, чем у любой из твоих прежних женщин.

И вот ты здесь. Тебя заманили в гору? Может быть. Что ж, заманили, так заманили. Переделай же эту гору — сделай ее лучшей горой в мире.

Вот хутор, он ждет тебя.

— Хороший это хутор, но плуга ему не хватает…

Так сказала Рённев, когда он в первый раз приехал сюда; когда он впервые…

Спит он или не спит? Сам не знает. Он чувствует, как его снова одолевают те же мысли, что и днем.

…Урожаи в Ульстаде все лучше. Коровы здесь теперь новой породы, они дают больше молока, чем коровы на других хуторах. Лес не вырубают, он растет себе потихоньку. Сани с зерном катят зимой в город. Все больше народу приходит к Ховарду. Расспрашивают, все больше и больше, расспрашивают, наклонив набок голову, расспрашивают…

Мало-помалу урожай начинает расти и на других хуторах. Получаются излишки зерна, картошки, яблок, капусты, моркови. Куда все это девать? Везти в город. Зимой? Нет, осенью, не на санях, а на телегах. Но дороги-то нет. Значит, надо построить дорогу. Кто построит? Сами и построим. Хозяева, хусманы, все вместе… Снова ухмылки, снова словечки… Да, придется попотеть. Зато потом все окупится. Станет больше работы для хусманов, работников не будет хватать, придется плату увеличить. Старики только головой качают. Вот когда я молодой был… говорят они. Когда я молодой был… когда я молодой был… Теперь работы всем хватает. И платят лучше. На дорогах нет больше нищих с сумой, хусман понемногу распрямляет спину, и ему уже мало того, что дает хозяин, он требует прибавки, платите ему, как в других местах. Конец света, черт знает что, помилуйте, хусманы требовать стали! Вот когда я молодой был… когда я молодой был…

Хозяин рычит, ругается и стучит кулаком по столу. Все летит к черту! А как все было хорошо! Новое, которому он так долго противился изо всех сил, — оно все росло и росло и поначалу так славно копилось на дне его сундука — его сундука, и вот на тебе, являются эти грязные пройдохи, паршивые сволочи, хусманы и хотят, чтобы с ними поделились… Прибылью поделились! Какая же к чертовой матери радость от прибыли, если она не целиком твоя?

Но раскошелиться придется. Один станет убиваться до конца жизни. Другому вскоре начнет казаться — да, он это точно припомнит, что он сам пришел к своим хусманам и сказал: «Хорошо мы теперь зарабатываем, ребята, надо поделиться по справедливости. Вы здорово поработали, и пора накинуть вам немножко».