Заколдованный круг
Шрифт:
Такой вот и станет в один прекрасный день Нурбюгда — и прежняя, и в то же время неузнаваемая. На многих хуторах новые дома. У хусманов почти повсюду новые избы. Желтые поля и ухоженные туны. Проезжая дорога вьется от хутора к хутору, взбегает на кряж и уходит дальше за селение. Повозки — колесные! — на каждом дворе. У людей на дороге прямые спины и радостные лица. «Кто ты, что так прямо держишься?» — спросит проезжий. «Я-то? Я хусман и иду на работу». Он спросит другого: «А ты кто, что так прямо держишься и такой радостный?» — «Я-то? Я хусман и иду домой с работы, к жене и детям». — «Кто же так изменил у вас все?» — «Да все вместе, но всех больше один пришлый, по имени Ховард, человек, что опозорил себя в своем родном селении…»
— Проснись! — сказала Рённев. Она стояла у кровати со свечой в руке. На столе он увидел поднос.
— Я принесла поесть, — сказала она. — Приготовила праздничное угощение, уж так и быть. Будни пусть начнутся завтра.
Скотница
И начались новые будни.
Ховарду виделся новый хутор, новое селение, тучные пашни и нивы, ухоженный лес, довольные крестьяне и распрямившие спину хусманы…
Видения — величественные и простые.
Однако дело, за которое ему предстояло взяться, не было ни красивым, ни величественным. Требовалось навести порядок в темном, грязном хлеву. И тут Ховард, можно сказать, потерпел поражение.
Все хозяйственные постройки в Ульстаде были старые и серые, многие покосились и грозили вот-вот рухнуть, все они были неудобные и нескладные, построенные так давным-давно потому, что так строили еще с незапамятных времен. Но хлев был всего хуже.
Старый и скособоченный, без погреба, без фундамента, он глубоко ушел в землю. На весь хлев было одно-единственное окошко, маленькое и заросшее грязью, и внутри было темно и сыро. Хлев был слишком мал для хуторских коров; зато, правда, скотина не мерзла, голодая в весеннюю бескормицу. Окошко помещалось высоко, словно нарочно для того, чтобы работать в хлеву приходилось в темноте. Поэтому если скотница попадалась ленивая, вроде нынешней, то почти весь навоз так и оставался на месте. Новый и старый навоз лежали по щиколотку. Где придется были прибиты насесты, и тот, кто сюда заходил, непрестанно натыкался на них. Куры — старые, невероятно тощие, похожие на привидения, — неслись редко либо вообще не неслись, но зато часто и охотно гадили людям на голову.
На повети спали служанки. Там было темно, воздух был сырой и нездоровый. Но Ховард знал, что этого не изменишь. Наверху было тепло, далеко от хозяйского глаза, служанки были там сами себе господа.
От служанок всегда и всюду — и на кухне, и в комнатах — несло навозом, тут уж ничего не поделаешь. Так было, так есть, так будет.
Ховард решил попытаться навести чистоту в хлеву.
Первым делом он отгородил угол под курятник. Затем передвинул окошко вниз, на следующий венец. Потом надо было выгрести навоз и вымыть хлев. Он попросил скотницу помочь ему.
Берта-скотница была рослая, толстая и хмурая девка, медлительная и вечно недовольная, грязная и неряшливая. От нее всегда разило навозом. Коровы и хлев были ей противны, и опять Ховард удивился тому, как часто попадаются скотницы, которые скотину терпеть не могут. Берта обращалась с коровами словно с врагами, которым следует отомстить за какое-то, ей одной известное, оскорбление. Скотина боялась ее. Берта редко проходила мимо коровы, не ударив или не пнув ее. Для всех коров у нее были обидные прозвища. Она никогда не выгребала как следует навоз из хлева — это, мол, работа для мужика — и лишь раз в день откидывала то, что нападало. В стойла она со своей лопатой и вообще не заглядывала.
Доить Берта не умела. Когда подходило время, она ставила скамеечку в стойло и садилась. Башмаки ее целиком уходили в жидкий навоз. Она с силой шлепала корову ладонью: «Ну ты! Подвинься!»
После этого она принималась за дойку, но тянула за сосцы слишком сильно, и коровам было больно. В отместку они норовили лягнуть ее или попасть хвостом по лицу или — иногда — в подойник. Тогда она била корову кулаком по животу — такому грязному, что и цвета было не разобрать.
И так со всем, за что она ни бралась. Она была ленива, мало что умела, и то немногое, что она умела, надо было бы делать совсем не так.
И ее-то Ховарду предстояло выучить.
В первом стойле лежала нищая старуха. Звали ее Мари, она уже давно прижилась в Ульстаде. Рённев рассказывала, что Мари когда-то лет пять была в Ульстаде скотницей. Потом вышла замуж за хусмана с Ульстада, а когда муж тронулся умом и его упрятали в подвал к Керстафферу Бергу (через год после этого он умер), снова стала скотницей и работала, пока не состарилась. Теперь она жила в хлеву. Вставать ей уже было тяжело, большую часть времени она лежала.
От ее соломенной подстилки шла ужасная вонь: навозная жижа просачивалась из соседнего стойла и впитывалась в солому. Ховард позвал одну из служанок — Берта помочь отказалась, это, дескать, не ее дело, — и старуху вымыли и переодели. Затем он положил на пол доски и сменил солому. Старуха, пока ее мыли и переодевали, молчала. Лишь когда Ховард спросил, не хочет ли она переехать в дом, она заговорила. Нет, ей нравится здесь. Со скотиной хорошо. Скотина тебя не обманет и не предаст.
Когда они все кончили, пришла Рённев. Она засмеялась:
— Какая ты нарядная, Мари! Теперь хоть женихов принимай!
Но вскоре ушла обратно.
С Мари было все просто. Выучить Берту-скотницу оказалось труднее.
Он попросил ее, как уже говорилось, помочь вычистить хлев. Попытался объяснить ей, почему в хлеву должно быть чисто.
— Труда на это нужно немного, если только все время поддерживать чистоту. Ты бы посмотрела хлев у старшего учителя Свердрюпа в Конгсберге — чисто, как в горнице, а коровы блестят так, что смотреться в них можно. Сама понимаешь, в таком хлеву и работать одно удовольствие.
Берта, недовольная и хмурая, молчала. Шутки, объяснения — все впустую. Ховард чистил стойла, а она стояла, сложив руки. На лице у нее было написано: какая несправедливость!
С самого начала ее оскорбило, что Ховард вмешивается в ее работу. Она угрюмо слушала его объяснения и следила за его работой злым взглядом, бурча себе что-то под нос.
Одно можно было прочесть в ее тупом взгляде, одно она, пожалуй, понимала: если делать все, как говорит Ховард, работы у нее прибавится.
Пока Ховард убирал навоз, она молчала. Но когда он стал греть воду в большом котле и объяснять, что теперь они вымоют хлев, она прямо раздулась от негодования и ее прорвало:
— Хлев, значит, мыть будем? Может, и коров помыть?
— Нет, коров мыть не надо, это без толку. Но скребницей почистить надо, чтобы самую большую грязь снять. Чтобы они хоть чистыми были, пока стоят в стойле и голодают так, что и мычать-то сил нет.
Поначалу Берта онемела от такого оскорбления. Потом повернулась, пошла к дому и стала всем рассказывать, что этот новый хозяин совсем спятил: хочет всех коров перемыть и банты им на рога повязать.
Ховард отнесся к этому спокойно. Он старательно — насколько было можно — вымыл весь хлев. Смастерил скребницу для Берты, чтобы было чем чистить коров. На всякий случай сам вычистил их для первого раза. Ничего, все уладится. Со временем, узнав, что такое чистота и порядок, Берта полюбит хлев, полюбит свою работу.