Чтение онлайн

Юн не торопился с ответом. А когда наконец заговорил, видно было, что он тщательно подбирает слова.

— Как-то перед смертью Мари позвала меня в свое стойло в хлеву и сказала: «Ты набит дурью и немногого стоишь. Но есть здесь человек и подурее тебя, а стоит он больше. Ему может понадобиться совет, так вот, ты дай ему толковый совет, если у тебя ума хватит».

Да, на Мари это похоже.

— И хочу я сказать тебе вот что. Ничего удивительного, что в селении много пересудов. От людей не утаилось, что в последнее время между Рённев и Кьерсти кошка пробежала. Они и раньше-то не любили друг друга, сам знаешь, и все мы знаем. (Нет, Ховард, по сути дела, этого не знал.) Но в последнее время, а если хочешь знать, с того дня, как Кьерсти воротилась с сетера, где метлой била медведя, стало совсем худо. Скажи, Ховард, ты и вправду такой простофиля, как я опасаюсь, или все-таки соображаешь, что Рённев от злости в лице менялась, потому что не она стояла в дверях хлева и била медведя метлой по морде? Так думаю я. А другие думают похуже. Они вспоминают, что сами видели или слышали от других: в последнее время Рённев напрочь переменилась. И они-то рассуждают так: «Рённев было — за сорок, Ховарду — за тридцать…»

— Мне скоро сорок, — возразил Ховард. — А Рённев было чуть за сорок.

— Оно, конечно. А Кьерсти всего-навсего двадцать, и девчонка она больно красивая. И женихов нет…

— У нее был один, но она выставила его за дверь. И правильно сделала. Кьерсти заслуживает лучшего мужа, чем Юлиус Хэугом. Она возьмет в мужья того, кого сама захочет.

Юн махнул рукой.

— Кого она хочет, того никогда в жизни не получит. Но не об этом речь. Я тебя спрашиваю, ты понимаешь, что тут есть повод для сплетен?

Ховард рассердился.

— Да, я понимаю, — с раздражением ответил он. — В этом селении точат лясы обо всем, что делают порядочные люди, потому что многим и в голову не приходит, что кто-то может вести себя порядочно. Скажи, Юн, ты помнишь, когда хусманы порезали мою лошадь и пошли к ленсману на меня же донести за убийство? Если бы Ханс Томтер не воротил их, меня осудили бы за убийство. И почему? Да потому, что я спьяну рассказал тебе, как мечтал платить хусманам по восемь шиллингов в день вместо четырех. Они решили — это обман, у них и в голове не укладывается, что человек им добра желает.

— Да, помню! — недовольно сказал Юн. Он не любил вспоминать эту историю.

— А что случилось потом? Теперь, как и раньше, я плачу хусманам по четыре шиллинга — другие крестьяне на большее не соглашаются. Но я починил их избы, а две построил заново. Я бы выстроил и тебе дом, если бы ты только разрешил. И когда хусманы мне в этом помогают, я им плачу поденную плату как ремесленникам, а не как хусманам. Все крестьяне этим недовольны и злятся, но, думаешь, хусманы стали добрее?

— Кто их знает, — задумчиво произнес Юн, — те, у кого разум есть, может, и помнят добро. Но вот о чем хочу я тебя спросить. Почему ты больше не смеешься? Говорили, что до прихода сюда, когда ты жил в усадьбе пастора, был ты весельчак. Почему ты больше не смеешься? Люди ничего, кроме смеха, и не заслуживают!

— Ты прав, Юн, но хватит об этом. Ты прав — это селение убило во мне радость. Впрочем, открою тебе секрет, коль уж мы коснулись этого: знаешь, что дало мне средства покрыть расходы на хусманские усадьбы? Ты помог мне выбрать на вырубку нужный лес. Хозяйство Ульстада заработало на этом сотни далеров. И считай, если хочешь, что именно ты выстроил новые дома хусманам.

Юн проворчал что-то, но, ясное дело, ему было приятно это слышать.

Они помолчали.

— Что ты собираешься делать дальше? — спросил вдруг Юн. — Будь у меня твои годы, деньги в кубышке и все остальное, я бы знал, что делать. А ты? Собираешься доживать свой век здесь?

— Нет!

Ховард сам был в этом не уверен, пока не произнес вслух. Но именно с тех пор он обрел уверенность.

— Единственное, что меня удерживало здесь, — это Рённев. Понимаешь? Теперь, когда она умерла, я с селением распрощаюсь. Я хозяйство поднял, а кто его снова запустит — искать долго не надо. В Ульстаде на черный день припрятаны далеры; сколько из них мои — я не знаю, но сколько-нибудь да будет, когда произведем расчет. Думаешь, я останусь на хуторе, который, как говорят люди, я заработал в постели? Ошибаешься. Хутор принадлежит Кьерсти, и она будет его хозяйкой. Но и я не такой уж дурак. Ведь за десять лет труда в хозяйстве что-то и мне причитается… На деньги, которые я получу, я худо-бедно смогу купить хутор, но уж подальше отсюда. Я еще не совсем старик — я имею в виду не женщину, нет, для того, кто знал Рённев, представить себе другую трудно. Но хозяйство…

И тут он выложил то, о чем не собирался говорить.

— Ты знаешь Хёгне Лиэна? Думаешь, он сумасшедший? Нет, ума-то у него хватает, только доверяет он не многим. Доверяет мне и доверял Рённев — потому что мы оба чужаки, так он говорил. Через неделю после похорон он пришел и спросил, что я думаю делать. Вряд ли я собираюсь обосноваться в Ульстаде, сказал он, потому что, по существу, теперь это хутор Кьерсти. Видишь, насколько он больше других понимает, все другие-то думают — я буду цепляться за такое крепкое хозяйство, по-иному они и думать не могут. А знаешь, что мне предлагал Хёгне? Купить Лиэн. Лучший хутор в селении за тысячу далеров — ну, конечно, я должен буду выплачивать Хёгне солидное пожизненное содержание. Он бы как сыр в масле катался, если б я согласился… Тысяча далеров у меня есть. И возьмись я за Лиэн, хутор давал бы мне сотни далеров в год. Я не отказался, потому что не хотел старика обидеть. Но не сказал и «да». И не приму предложения — я задумал уехать, и подальше. Куда-нибудь, где б ничто не напоминало мне Рённев!

Юн уткнулся лицом в ладони и заплакал.

— Уж и не помню, когда я был такой счастливый! — вымолвил он. — И все от того, что ты сказал. Пойми же меня, черт тебя задери, после смерти Рённев ты единственный в этом треклятом селении, кто мне по душе. И нет для меня ничего горше твоего отъезда. Но пусть черти разрежут меня на куски и изжарят — за последние годы я ничему так не радовался, как твоему решению уехать, хоть мне и не с кем будет на охоту сходить и потолковать.

На утро Юн и Ховард проснулись с тяжелой головой.

В тот день они убили лося.

Когда назавтра, возвращаясь с лосем, они ненадолго остановились дать отдохнуть лошадям и самим перевести дух, Юн нарочито безразличным тоном спросил:

— Ты не встречал в последнее время Аннерса Флатебю?

Ховард удивился.

— Аннерса Флатебю? Да я не разговаривал с ним бог знает сколько лет. Кстати, ведь он, говорят, рехнулся.

Рассказывали, будто он не в себе с того дня, как Нурбю оттягал у него две тысячи молов леса и треть земли. Будто ходит по тропе и громко разговаривает сам с собой, рассказывали, что и видения всякие ему чудятся. Ховард что-то такое слышал. Как раз этой весной Аннерсу привиделся Старый Эрик в образе Ханса Нурбю — он в ночь на пятницу сидел верхом на крыше сарая в Нурбю. Что это сам черт, а не Нурбю, он понял потому, что вокруг него прыгали желтые и зеленые языки пламени.

— Малость рехнулся? — переспросил Юн. — Это бы еще куда ни шло. Поговаривают, он тебя ненавидит.

— Меня? — еще больше удивился Ховард. — Я его едва знаю.

— Это неважно, все просто объясняется. Баба его изошла злобой, когда Аннерс треть хутора потерял. Они так лаются, что на всю тропу слышно.

И, болтают, эта Берта с утра до вечера ставит ему тебя в пример. «И почему ты не можешь поднять хутор? — долбит она свое. — Погляди на Ховарда из Ульстада! Он ведь поднял хозяйство!» Этот Аннерс всегда-то был никудышный хозяин. Но я могу понять, что ему тошно слушать о тебе с утра до вечера. Потом он, конечно, приметил, что вы с Нурбю друзья, хоть я никак не возьму в толк, что у тебя общего с этим сквалыгой. Вот Аннерс и решил, что ты с Нурбю заодно, и проклинает тебя, как и его. Да, кое-кто считает, что тебя он ненавидит даже еще больше. Ты ведь к тому же чужак. Потому мне чудно слышать, как он повсюду, как бы это сказать, хвастает, будто нынче осенью он с тобой частенько беседовал. Ты-де с ним советуешься, говорит он.

— Чушь! Чепуха! — возразил Ховард. — Мы и двух слов не сказали друг другу за последние три года. И о чем мнё с ним говорить?

— А я откуда знаю! — сказал Юн.

Но он почувствовал облегчение.

— Сплетни они и есть сплетни, — отмахнулся он.

Когда Ховард вернулся из леса, в горнице на столе лежало письмо. Его принес посыльный из усадьбы пастора, объяснила Гуру.

Письмо было из Телемарка, от его брата Ермюнна. Написано Педером Труннсеном, учителем. Ермюнн никогда не горел желанием выучиться грамоте, а старый Юн, видно, умер.