Чтение онлайн

— Дело продолжается.

И Ховард подумал: если за этот час с членами суда и произошли какие-то перемены, то разве что вернулись они еще более враждебными, чем уходили.

Судья заявил, что так как заключение уездного врача появилось без запроса со стороны суда и не соответствует определенной юридической и судебной процедуре, то оно рассматривается как не относящееся к делу и не вносится в протокол.

Предполагая, что уездный врач высказал все, что мог в зачитанном уже заключении, суд не видит причин принять его любезное предложение выступить еще и в качестве свидетеля, а потому с благодарностью отказывается от упомянутого предложения.

Защитник побагровел.

Обвинитель продолжал допрос Кьерсти.

Было заметно, что Кьерсти теперь с подозрением смотрит на всех членов суда. Вчера судья одурачил ее своим медоточивым голосом. Она не хотела, чтоб ее еще раз одурачили. На все вопросы обвинителя Кьерсти отвечала угрюмо, хмуро и в девяти случаях из десяти говорила, что не помнит, как было дело.

Ясно — это было видно по лицам членов суда, — что каждой минутой такого поведения Кьерсти только вредила себе. Обвинитель ликовал, а обращение его становилось все ласковее и снисходительнее — бесспорно, вчерашнее поведение судьи послужило ему примером.

— Мы слышали от разных свидетелей, — говорил он, — что между тобой, Кьерсти Ульсдаттер, и твоей мачехой, Рённев Ларсдаттер Ульстад, были плохие отношения в последнее время перед тем, как она… гм… ушла из жизни столь печальным путем. Можешь ты что-нибудь сказать по этому поводу?

Но Кьерсти не помнила.

Судя по всему, молодой и неопытный защитник дал Кьерсти очень плохой совет. Он, должно быть, сказал: «Никто не может тебя наказать, если ты будешь говорить, что не помнишь».

Одно было очевидно: сегодня суд принялся за Кьерсти.

— Но, дорогая Кьерсти, — ласково, пожалуй, слишком ласково продолжал обвинитель, — ты говоришь, что забыла не только самые существенные обстоятельства того злополучного вечера, но также множество фактов, повторявшихся изо дня в день, из недели в неделю, — фактов, по свидетельствам многих убедительно показывающих, что между тобой и Рённев в самом деле были плохие отношения. Позволь тебе заметить, что членам суда просто-напросто трудно в это поверить. Не вспомнишь ли ты что-нибудь?

Кьерсти молчала.

— И ты совершенно ничего не помнишь из того, что происходило в последний вечер и что в конечном счете привело к трагической смерти Рённев? Может быть, вы, к примеру, повздорили или всерьез поссорились?

Взгляд Кьерсти метался из стороны в сторону, как у затравленного зверька. И всякий раз возвращался к Ховарду.

Теперь Ховард повернулся к Кьерсти. Но он знал, что в зале за ним внимательно следят, следят с враждебным вниманием и по-своему истолкуют любую перемену в выражении его лица. Он смотрел на Кьерсти ничего не выражающим взглядом — помочь ей он не мог.

Кьерсти наконец поняла, что нельзя делать вид, будто у нее отшибло память. Но она не могла сообразить, как надо отвечать. Взгляд ее метался из стороны в сторону.

Обвинитель снова повторил ласково, чересчур ласково:

— Так ты совсем ничего не скажешь нам о последнем вечере?

— Она замахнулась на меня ножом! — вырвалось у Кьерсти.

За судейским столом все задвигались. Заскрипел пол и под скамьями слушателей. За столом суда и в зале забормотали, зашушукались. То, что сказала Кьерсти, совершенно по-новому освещало дело.

Снова раздался голос обвинителя, но теперь уже совсем не ласковый и не вкрадчивый:

— Значит, Рённев замахнулась на тебя ножом. Наконец-то вспомнила. Что же это было — следствие ссоры или, так сказать, последний аргумент в ссоре?

Но Кьерсти молчала.

— Ты помнишь, что случилось потом?

Кьерсти обрела дар речи:

— Нет.

— Совсем ничего?

Кьерсти, запинаясь, произнесла:

— Нет… то есть пока я не увидела, что она лежит головой на каменном порожке.

Снова шум в зале.

— Значит ли это, что ты не отдавала себе отчета в происходившем? Возможно, например, что после того как Рённев замахнулась на тебя ножом, ты подбежала к ней, ты ведь помоложе и попроворнее, толкнула ее на металлическую палку, торчащую из очага, — можно ли так понимать, что ты не в состоянии ни подтвердить, ни отрицать ни одну из версий и даже не помнишь, что произошло до падения Рённев на пол? Отвечай, Кьерсти Ульсдаттер!

Но Кьерсти молчала. Только взгляд ее, растерянный и беспомощный, перебегал с одного на другого, но неизменно останавливался на Ховарде.

Ховард сделал знак защитнику, что он просит слова. Он понимал, что если сейчас не поможет Кьерсти, то она пропала. Обвинитель загонит ее в любой угол, в какой пожелает.

Ховард поднялся. Он должен был какое-то время постоять, чтобы унять дрожь в теле, появлявшуюся всякий раз, когда он, поднимаясь, слышал звон кандалов и по-новому ощущал их вес. Из опыта Ховард знал, что не в состоянии заговорить, пока не успокоится эта дрожь.

Он хотел бы сделать маленькое дополнительное сообщение, заявил он. То, что сказала Кьерсти, — правда. Рённев действительно замахнулась на нее ножом. Не с целью ударить Кьерсти — в это ему, во всяком случае, трудно поверить. Хотя ручаться он не может. Он думает, Рённев замахнулась ножом потому, что случайно держала его в руке — она только что наколола лучину, зажгла и воткнула в светец, когда Кьерсти вернулась из хлева, где отелилась корова. Сам же он сидел и обтесывал топорище, но поднялся, чтобы пойти посмотреть теленка, как вдруг все произошло, и так внезапно, что у него не было времени на размышления. Рённев замахнулась ножом, он прыгнул вперед и поднял топорище, чтобы принять на него удар.

Рённев, верно, испугал неожиданный прыжок, она отскочила назад, наткнулась спиной на укосину, потеряла равновесие и упала навзничь на каменный порожек, как он уже говорил.

И он повторяет: ни Кьерсти, ни он и пальцем не дотронулись до Рённев, когда она падала.

Раньше он не рассказывал об этом… о ноже, потому что хотел пощадить память покойной. Насколько он понимал, на Рённев в последнее время, примерно с месяц или около этого, иногда находило помрачение. Это выражалось в беспричинной раздражительности. Случалось, она срывала раздражение на прислуге — кое-что они и сами рассказывали здесь в суде. Иногда, особенно по вечерам, раздражительность проявлялась и по отношению к Кьерсти. Сам он никогда не подвергался этим взрывам, но Рённев часто была потом недовольна собой и жаловалась ему. Он должен также сказать, что эти приступы к осени участились. Но когда она перед смертью пришла в себя, он вдруг заметил, что всю болезнь как рукой сняло и она стала прежней. Но тут же скончалась.

Когда Ховард сел, в зале воцарилась тишина. Члены суда не спускали с него глаз, и он вдруг понял, что, с их точки зрения, он выступил с признанием собственной вины; или, того хуже, припертый к стене из-за оговорки Кьерсти, признал то, чего не мог не признать, но это еще далеко не все.

А он-то порой воображал себя ясновидящим. Ясновидение — теперь он это понял — всегда являлось к нему задним числом, когда от него было мало проку, но не тогда, когда оно еще могло ему помочь.

Он чувствовал, или ему казалось, что он чувствует о чем думает каждый за судейским столом. Судья и Ула Нурсет думали: «Теперь он у нас в руках!» Мысли Ханса Ульсена Томтера он не мог прочесть. Но что ход судебного процесса вообще и это дополнительное сообщение в особенности обернулись против него, он яснее всего видел по лицу Ханса Ульсена. Лицо этого хэугианца, обычно доброе и спокойное, а раньше всегда такое приветливое при встрече с Ховардом, в эти дни стало непроницаемым и суровым. Здесь ему уже вынесли приговор, и милосердия ждать не приходилось.