Чтение онлайн

Мимо прошелестела иномарка. Из опущенного стекла задней двери выглядывал огромный дог – независимый, солидный. Он щурился от потока встречного ветра, но не убирал голову внутрь машины. Для него продолжалась жизнь, ему хотелось новых впечатлений. С высокомерной ленцой он посмотрел на идущего по улице человека…

«Ах, Руди! – подумал Саша. – За четыре месяца он прошел путь, который другие собаки проходят за десять лет. Или двенадцать. Или того больше… Что он понял в этой жестокой жизни, что унес с собой?.. Запомнил ли он меня, наше общение, нашу дружбу, как запомнил все это я сам?»

Оранжевый диск неуютного осеннего солнца вскарабкался, наконец, на крышу старой пятиэтажки и брызнул во все стороны лучами яркого, но уже прохладного света. Растекаясь по многочисленным рукавам улиц, в город вплывал день.

…Выйдя на поляну, Саша остановился, как вкопанный. То, что он увидел, повергло его в шок. Все его усилия оказались напрасными, ибо случилось то, чего он больше всего опасался. Бетонная плита, которую он позавчера с таким трудом дотащил до могилы, валялась теперь в стороне, земляной холмик был разрыт, и сквозь грудки мокрой глины выглядывали концы грязно-желтого полотенца.

Подобрав отломанную ветку, Саша деревянными ногами подошел ближе, пошевелил просевшую землю. Сомнений не осталось: могила Руди была пуста…

Тяжелый стон вырвался из Сашиной груди, кровь отхлынула от лица, ноги онемели.

«Четвероногие вандалы! – подумал он. – Трупоеды, изверги! Что же вы натворили, как посмели? Господи, почему так?!»

Увидев неподалеку дырявое ведро, Саша перевернул его дном вверх и, подстелив сложенную газету из кармана, присел рядом с разоренной могилой. Две слезы – крупные, искренние – веско ударились о его колено. Обхватив голову руками, Саша застыл, как изваяние.

Погрузившись в себя, он, по обыкновению, снова выпал из времени, – надолго, а может быть, теперь навсегда…

…Очнувшись, Саша почувствовал, что ему жарко. Расстегнул «молнию» на куртке, огляделся. Рядом, заискивающе помахивая хвостиком, резвился яркий солнечный день. Посреди туманной промозглой осени – он был как бриллиант в потускневшей оправе из мельхиора.

Растерев пальцами влажную пелену, давно застилавшую его глаза, Саша увидел под ногами большого рыжего муравья. Волоча за собой какую-то очень нужную былинку, неугомонный трудяга преодолевал одну преграду за другой.

«Плоскость, – провожая его глазами, подумал Саша. – Плоскость есть уровень жизни муравья. Длина и ширина. Все. Поляна – его страна, сквер – Вселенная. Меня для него нет, я – в другом измерении. Как просто… А ведь часто люди опускаются до уровня плоскости. И снова – длина и ширина, два измерения… Может быть, так легче? Ползти по жизни, не замечая ничего. И никого. Не поднимая головы. Даже не пытаясь открыть для себя небо – третье измерение, высоту… Полет фантазии, устремление мыслей. И еще – время. Как шкала жизни, как индикатор ее уровня. Данное для осмысления, оно всех ставит на свои места. Время… Как оно жестоко порой, чт'o оно делает с нами!.. А еще – связи между живыми существами, тонкие, прозрачные нити симпатии или неприязни. Эти неуловимые подвижки души – тоже, видимо, одно из измерений этого мира. Может быть, даже самое главное, исходное, с которого и начинается жизнь. Данное Богом измерение… Вот! Вот что в основе всего! И вот Кто! А я – всего лишь точка, маленькая, неприметная точка на бесконечной голограмме Вселенной. И все мои координаты – в Нем! Мои успехи и промахи, мое одиночество и моя любовь – все в Нем. Ибо сам Он – Любовь. Да, теперь я понял это. Только теперь, когда потерял… Руди…»

Муравей давно выпал из поля зрения. Появившись перед глазами, пробудив в Сашином сознании волну размышлений, он растворился в плоскости. Дотащил ли свою ношу?

Выпрямив спину, Саша расправил плечи, напряг занемевшие мышцы. И вдруг вспомнил о Кате… «Она ведь тоже одна. Ходит на вызовы, лечит дома. Неужели ее судьба – любить только животных?.. Может быть, нам вдвоем было бы…»

Он зажмурился. Какие-то смутные мысли, еще не оформившиеся в мечты, поползли в голову.

А потом он открыл глаза, и в поисках ответа поднял лицо к небу. И оторопел. До мурашек по телу, до озноба, до остолбенения. Он смотрел вверх, и радость, а вместе с ней восхищение и восторг, еще не осознанные до конца, густо и плавно заполняли его душу.

По одинокому белому облаку, утопая подушечками лап в молочной густоте, медленно шел Руди…

В конце августа Фимка поехал на фронт. Главный редактор наконец-то согласился отправить его на передовую.

– Аппарат береги, черт близорукий! – наставлял он Фимку. – Разобьешь – убью!

– Да не беспокойтесь вы так, Павел Егорыч, – отвечал Фимка. – «Лейка» для меня дороже собственной жизни. Я что, не понимаю, по-вашему?

Только что разгромом южной группировки немцев завершилась Ясско-Кишиневская операция. Советские войска освободили Молдавию и выдвинулись к границе Румынии. Ожесточенно сопротивляясь, германская армия отступала.

По заданию главного редактора фронтовой газеты «Советский воин» Фимка, а правильнее сказать, ефрейтор Ефим Глузман был направлен в передовую часть. Там он собирался сделать несколько снимков отличившихся в боях солдат и офицеров.

У Фимки был сколиоз и зрение минус четыре. Звание «ефрейтор», присвоенное военному фотографу, было, по большому счету, формальностью. Но Фимка гордился этим званием. Ему было двадцать пять лет. В армии он не служил по состоянию здоровья. Однако свое фото в новенькой солдатской форме с одной полоской на погонах все же послал маме в эвакуацию, в Чкалов – пусть порадуется, пусть Соньке покажет…

…Было около семи вечера. Августовское солнце, как желток «глазуньи», подрагивая, катилось к закату. Или это полуторку так подбрасывало на кочках и выбоинах, что и солнце, и бронзово-серые перистые облака, процарапавшие небо, и густой темный лесок, сбегавший к дороге со склона – все это скакало вверх-вниз перед Фимкиными глазами. А он, обеими руками вцепившись в борт грузовика, вовсю вертел своей курчавой головой на тонкой шее, схватывая налету детали мелькавшего пейзажа. И такой энтузиазм переполнял его в эти минуты, что если бы и захотел Фимка описать свои ощущения словами – не хватило бы ему этих самых слов.

Рядом с ним на мешках с новым обмундированием лежал и устало смотрел в небо старшина Пархоменко. Фимка познакомился с ним в штабе механизированного корпуса, где майор Холодков ломал голову над тем, куда бы отправить этого смешного и неуклюжего фотокора. Послать к чертям собачьим – нельзя, все-таки по заданию газеты приехал. А тут как раз Пархоменко подвернулся.

– Вот, товарищ ефрейтор, – сухо сказал майор Холодков, – в самый раз на передовую попадете. Старшина лучшей роты вас туда и доставит.

– А что там? – наивно спросил Фимка. – Мне бы героя какого-нибудь, который особо отличился…

– А там все герои! – заявил майор. – И все особо отличились. Правда, старшина?

– Так точно, – лениво ответил Пархоменко, покручивая усы толстыми пальцами.

– Вот и отлично! – облегченно сказал майор. – Доставишь корреспондента в целости и сохранности. Лично отвечаешь! Пусть там на свою статью материал соберет. А завтра…завтра привезешь его обратно, ну, и, конечно, сам знаешь чего еще…